— Нет, оставьте меня. Я желаю уединения.

И не желает, чтобы кто-то из ее придворных дам увидел, как отчаянно королева стремится догнать обыкновенного рыцаря-монаха.

— Постойте! — выкрикнула Сибилла, оказавшись на полутемной винтовой лестнице из белого мрамора и судорожно хватаясь пальцами за перила из страха поскользнуться на отполированных тысячами шагов ступенях. — Мессир де Шательро, прошу вас… Как мне вас отблагодарить?

Рыцарь обернулся на нее через плечо и едва заметно качнул головой.

— Это был мой долг, Ваше Величество.

— Долг или не долг, но вы спасли меня, — не согласилась Сибилла. — Если бы не вы… Это чудо, что…

— Вовсе нет, Ваше Величество. Я подозревал, что нечто подобное может произойти, и заранее собрал братьев Ордена на случай беды. Слишком уж… это выгодно вашим врагам.

— Вы полагаете, — горько спросила Сибилла, делая шаг вперед и спускаясь еще на одну ступеньку, — что это моя вина? Вы это имели в виду, когда сказали, что я погубила нас всех?

— Мне не следовало этого говорить, — ответил рыцарь и склонил голову в смиренном поклоне. — Я прошу вас у прощения за эти слова. И вы… не повинны в том, что произошло. Вы… Простите меня, Ваше Величество, простите вновь, но вы слишком неопытны и наивны. В толпе наверняка были агенты графа Раймунда или египетского султана, они и начали кричать первыми. Простые горожане лишь подхватили. Это нетрудно, достаточно лишь напомнить толпе, что когда начнется война, первыми будут гореть поля и дома простых людей, а не замки баронов. И эта толпа сама разорвет тех, кого сочтет виновными в ее несчастьях.

— Но вы… нарушили Устав. Ради меня.

— Я поклялся защищать всех христиан, это верно. Но выбирая между мужчиной с камнем в руке и безоружной женщиной, я буду защищать женщину. Если это и грех, то лишь мой, но не ваш. Не берите на душу чужую вину.

— И всё же, — ответила Сибилла, не понимая, почему он так упорно отказывается признавать собственное благородство и доблесть, — я хотела бы отблагодарить вас. Но не знаю, как. Будь вы обыкновенным рыцарем, я… Но что мне дать храмовнику, которому не нужны ни земли, ни золото, ни титулы?

— Земли и золото нужны Ордену, Ваше Величество, — вновь качнул головой рыцарь, но она не услышала в его голосе и тени снисхождения к глупой женщине. — Если вы так желаете отблагодарить их за защиту…

— Я желаю отблагодарить вас, — повторила Сибилла, и в голосе прорезались незнакомые ей самой стальные нотки. — Орден свое получит, я вовсе не забыла, что не вы один пришли мне на помощь. Но я хочу…

Храмовник протянул к ней руку, заставив осечься на полуслове, и спросил:

— Вы позволите?

Сибилла помедлила, неуверенная, что правильно понимает ход его мыслей, и подала внезапно задрожавшую ладонь.

— Благодарю, — совсем тихо сказал рыцарь и поднес ее руку к губам, защекотав кожу рыжеватыми усами. — Будьте бдительны, Ваше Величество. У вас много врагов.

Едва различимые в темноте ворота Иерусалима по-прежнему были закрыты, и стража долго ворчала, не желая выпускать из города одинокого всадника. А ворота Аскалона, над которым уже поднималось яркое, почти белое солнце, распахнулись навстречу запыленной, уставшей лошади, едва караульные разглядели нашитый на белый плащ красный крест у левого плеча. Жослен добрался до донжона-прецептории еще до начала утренней трапезы и без колебаний постучал в дверь маршальской кельи.

Уильям ожидаемо не спал. Сидел, нахмурив брови, за столом и читал очередной длинный пергамент. Глаза он поднял, лишь когда услышал голос вошедшего.

— Pax vobiscum*, любезный брат!

— Силы небесные, ты же не скакал из Иерусалима всю ночь?!

— Скакал, — согласился Жослен с неуместным весельем в голосе и рухнул на свободный стул, вытянув гудящие от усталости ноги. — И у меня… не самые приятные новости.

Уильям едва слышно вздохнул — другого ответа он, верно, и не ждал, — бросил на стол вновь свернувшийся в свиток пергамент и ответил:

— Выкладывай.

Комментарий к Глава сорок вторая

*Pax vobiscum (лат.) — Мир вам.

К вопросу о том, почему беременной королеве налили вина. Это в общем-то была нормальная практика, поскольку вино в Средние Века пили куда чаще, чем воду, которая кишела самой разнообразной заразой. В частности, есть версия, что именно от этого скончался король Франции Филипп V в первой половине четырнадцатого века. Умер от дизентерии после того, как выпил воды из реки.

========== Глава сорок третья ==========

Аскалон, июль 1186.

Гранит везли на плато на длинных телегах, натужно скрипящих при подъеме и каждом повороте под весом темно-серых блоков. Добравшись до самого края плато, погонщики останавливали лошадей, помогали подмастерьям сгрузить камень на пыльную сухую землю, и дальше его уже тащили на веревках к образовавшемуся в стене проему, в котором беспрерывно кричали, смешивали строительный раствор из песка и извести и стучали молотками и зубилами, подгоняя размер блоков, чтобы новые камни как можно плотнее прилегали к старым. Работа шла полным ходом, но возглавлявший стройку старый каменщик вынес свой неутешительный вердикт, едва осмотрев стену.

— Дело плохо, мессир. Уж не знаю, то ли стена обветшала из-за чьей-то лености, то ли кто намеренно… Но заменить один-два камня здесь не получится. Не лучше ли оставить всё, как есть? Вдруг не успеем закончить до…

— Вы мастер-строитель, — вежливо ответил Уильям, не видя никакого смысла в высокомерии перед человеком, от которого сейчас зависел целый город. — Но я рыцарь и сражаюсь с магометанами уже семнадцать лет. Я видел и штурмы, и осады, и я ничуть не умаляю ваш опыт и старания прежних строителей, но я знаю, что если о трещинах проведают наши враги, то приложат все усилия, чтобы обрушить стену. При штурме этот участок продержится недолго. Сколько вам нужно времени, чтобы восстановить стену?

— А сколько дадите? — практично спросил каменщик и, получив ответ, задумался вновь. — Думаю, уложимся. Бросим все остальные работы, но сделаем. Погода сухая, земля тоже, подождем, пока хамсин свое отгуляет и подвезут камень, да и примемся за дело. Так что трудностей, мессир, возникнуть не должно.

— Хорошо, — кивнул Уильям, но едва начались строительные работы, как он немедленно столкнулся с несогласными в рядах собственных рыцарей.

— К чему ставить крепость под угрозу ради пары растрескавшихся камней? — спросил Гастингс, и Уильям подумал, что ему стоит возблагодарить небеса уже за то, что этот вопрос был задан наедине, а не на глазах у половины командорства. — Стояла же эта стена столько лет, простоит и еще.

— Пока не рухнет нам на головы, — огрызнулся Уильям безо всякого почтения, ища среди заваливших стол пергаментов свиток с очередными расчетами. Ремонт стены, разумеется, обошелся дороже, чем он надеялся. Хотя и старался не прикидывать сумму в уме заранее. А после, выслушав вердикт, напоминал себе, что в подобных делах нельзя становиться скрягой, если только он не желает, чтобы стена и в самом деле рухнула на них во время штурма.

— Мне не нравится твой тон, — сухо сказал Гастингс, буравя его выцветшими от старости глазами.

— А мне не нравится ваш, мессир, — парировал Уильям. Знал, что получит в ответ гневную отповедь о непочтительности и нежелании прислушиваться к более мудрым рыцарям, но сдержаться не смог. Хотя бы потому, что мудрые рыцари появились в Святой Земле лишь несколько месяцев назад, но были убеждены, что разбираются в ее защите лучше маршала Ордена, сражавшегося за эту землю еще у холмов Монжизара. Господь милосердный, да где был Гастингс, когда они с тремя тысячами рыцарей атаковали тридцать с лишним тысяч сарацин? Пил вино с королем Англии и бароном де Шампером?

Это Уильям невольно возглавил тот ночной штурм Баальбека, окончившийся захватом города и ставший началом его дружбы с Балдуином. И это Уильяму было позволено повести братьев в бой при Монжизаре. Он видел, как горела крепость у Брода Иакова, а до того рыл могилы братьям — и Льенару — после поражения у Мердж-Айюна. Он говорил с Папой Римским и собирал дань со Старца Горы и его ассасинов. Он сражался при Форбеле и отбил знамя Ордена у сарацин — и Арно де Торож оценил этот поступок по достоинству, выдвинув его кандидатуру на пост маршала, — он мчался из Иерусалима в Керак на помощь осажденным, он не отходил от постели умирающего короля и клялся тому, что будет защищать Святую Землю до последнего вдоха. Пусть он высокомерен и непочтителен, пусть он невыносимый гордец, каким его без сомнения видел Гастингс, но он давно уже не тот мальчишка, что рвался сбежать на край света, лишь бы больше не слышать, как его называют бешеным бастардом. Он Железный Маршал и Честь Ордена, и эти прозвища он получил отнюдь не за то, что сидел у камина и сетовал, как бы ему хотелось увидеть Иерусалим. Он заслужил свое право командовать другими и знал, чем ему придется заплатить в случае ошибки.