Силы небесные, это было четырнадцать лет назад.
Четырнадцать лет назад Уильяму было восемнадцать, и теперь ему становилось даже смешно вспоминать, каким он был тогда мальчишкой. Упрямым, озлобленным и недоверчивым. При этом упорно мнившим себя разумным мужчиной, которому не нужны ни советы, ни просто дружеская поддержка. Как знать, может, если бы не Льенар с его стремлением достучаться во что бы то ни стало и не Жослен — Серафин, который предпочел и дальше зваться чужим именем даже наедине с друзьями, когда они были уверены, что их не подслушают — с его искренним участием… Быть может, если бы не они, Уильям бы так и остался злым на весь мир и никому, кроме самого себя, не нужным.
Но как бы то ни было, все размышления Льенара, что о походах Амори, что о дружбе с Балдуином, сводились к тому, насколько это было выгодно и полезно живущим в Святой Земле христианам. И, следовательно, королевству. И, следовательно, самому Ордену Храма.
Ордену же, если рассматривать его, как некий единый организм… единый сложный механизм, частью которого Уильям привык себя видеть… Ордену было, прямо скажем, наплевать на брак принцессы Изабеллы с кем бы то ни было, если этот кто-то был христианином и от этого брака не страдала честь принцессы.
Орден куда больше беспокоила та резня, которую могли повлечь за собой необузданность и свирепая фанатичность Рено де Шатильона. Орден был готов выставить столько рыцарей, сколько потребуется для защиты христиан — и Уильям был готов повести их в бой, а дальше уж как будет угодно Господу, — но оскорбленные и униженные сарацины налетят на королевство, как саранча, в бешенстве рубя всех, кто подвернется. И жертвы среди не только тамплиеров, но и мирных жителей и оказавшихся не на той дороге паломников при таком раскладе будут неизбежны.
Рено де Шатильона подобное едва ли заботило. Рено де Шатильон хотя бы мог закрыться в собственном замке. Ги де Лузиньян тоже. Мессир регент мог закрыться от Салах ад-Дина и его эмиров в целом городе с высокими стенами и противоосадными орудиями.
Оставалось непонятным лишь то, о чем думал Жерар де Ридфор.
— Не нравится мне этот сенешаль, — прямо заявил Ариэль, выслушав весьма подробный пересказ совета в королевском дворце. И покосился правым глазом на дверь скромной маршальской кельи, словно хотел еще раз убедиться, что она плотно закрыта и через нее не подслушать.
— Уж простите за резкость, — согласился Жослен, мрачно хмуря светлые брови, — но им, видно, не по нраву, что Балдуин всё же не умер. Вместо того, чтобы дать ему оправиться, они вознамерились добить его своими интригами, — Жослен помолчал, сложив руки на груди и задумчиво глядя куда-то в сторону, и добавил. — Де Ридфор — безумец. Он того гляди сунет голову в пасть ко льву, а вместе с ним и мы, и вся Святая Земля. Нет, друзья мои, с де Ридфором что-то нечисто, — качнул Жослен головой, и взгляд у него сделался не на шутку обеспокоенным. — Он в Ордене всего три года, а уже сенешаль и дает советы регенту Иерусалима.
— А как звали того магистра…? — спросил Ариэль, тоже нахмурившись и плотно сжав губы. Из-за светлой повязки, закрывающей шрам на месте левого глаза, подобная гримаса придавала ему вид не задумчивый, а скорее угрожающий. — Филипп де Милли, верно? Он стал Великим Магистром вскоре после того, как мы впервые приплыли в Палестину. Тоже едва вступил в Орден и…
— И до вступления в Орден был близким другом королю Амори, — согласился Уильям. — Что возвращает нас к тому, что только что сказал Жос. Здесь что-то нечисто.
— И что ты намерен делать? — заинтересовался тот, поднимая на Уильяма блестящие на свету ореховые глаза.
— Для начала сообщу Балдуину, что тут происходит.
Ариэль молча приподнял остро изогнутую бровь. Жослен переглянулся с ним и кивнул в знак согласия с невысказанной мыслью.
— Рано или поздно Балдуин всё равно узнает, — ответил Уильям. — И если он узнает слишком поздно, есть риск, что ему от этого станет только хуже. И… — Уильям помолчал, обдумывая, а стоит ли вообще говорить подобное, но потом всё же решил признаться. — Да, для Балдуина будет милосерднее умереть. Для него было бы лучше умереть еще несколько лет назад. Но я не хочу, чтобы он умирал, думая, что его все предали. Особенно сейчас, когда он был как никогда близок к тому, чтобы действительно сойти в могилу.
Жослен промолчал, думая о чем-то своем, а Ариэль посмотрел на Уильяма единственным глазом и странно, не то понимающе, не то ободряюще улыбнулся. Так, как всегда улыбался мальчик-оруженосец с огромным арбалетом в руках. Вот только не Уильяму.
Великий Магистр отнесся к просьбе съездить к королю в Назарет без какого-либо энтузиазма.
— Не задерживайся там, любезный брат, — только и сказал де Торож и коротким кивком дал понять, что маршал может идти, если ему больше не о чем просить.
Де Торож слишком стар, рассеянно подумал Уильям. И у него, пожалуй, не хватает тех сил и кипучей энергии, что была у…
Старика. Они называли Одо де Сент-Амана стариком, но лишь из уважения к тому, как он в свои почти что семьдесят лет рубится в бою наравне с молодыми рыцарями. Но ведь Арно де Торож теперь старше, чем был де Сент-Аман в битве при Монжизаре. Ему нужен покой, а не целый Орден тамплиеров под его началом и Святая Земля в шаге от нового витка бесконечной войны с магометанами.
Уильяму этой войны тоже не слишком-то хотелось. Пока несколькими днями спустя он не оказался в Назарете. Пока не проскакал по петляющим улочкам, рассеянно думая о том, найдется ли у них время вновь увидеть все святыни города. Пока не оказался во внутреннем дворе за высокими воротами из массивных темных бревен и не пошел по указанной ему тропинке, петляющей по саду точно так же, как узкие улочки по Назарету. Ариэль с Жосленом чуть отстали, давая указания оруженосцам, и первые несколько мгновений Уильям наслаждался почти непривычной тишиной и запахами цветущего сада.
А потом услышал смех.
Девочка выскочила на тропинку первой, откуда-то из-за деревьев с правой стороны, и остановилась в паре ярдов впереди, уставившись на незнакомого рыцаря без малейшего страха или даже недоверия. Совсем маленькая — насколько Уильям вообще мог определять возраст детей, — с заплетенными в толстую косичку черными волосами и любопытными голубыми глазами. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений, а затем с той же стороны, откуда появился ребенок, вновь зазвучал смех и зовущий мелодичный голос:
— Элеонора! Не бегай так быстро, споткнешься! Элеонора! Ах, вот ты где!
Она еще смеялась, выступая из сплетения цветущих ветвей и протягивая к девочке смуглые руки в летящем зеленом шелке разрезных рукавов и тонких, унизывающих запястья браслетах. А потом повернула голову, не то заметив краем глаза высокий светлый силуэт, не то почувствовав на себе чужой неотрывный взгляд, и вздрогнула, резким, почти испуганным движением прижав руку к груди.
Ее голос изменился за прошедшие шесть лет, утратив девчоночьи нотки и сделавшись более глубоким, на лице — лице взрослой женщины, а не молоденькой девушки и не совсем юной девочки в чадре — непривычно сильно выделялись подведенные черным глаза, а шелковое блио в первое мгновение показалось каким-то чужеродным, так не похожим на ее прежние туники и шальвары, но… Это была она. Ее лицо, ее глаза — медово-карие, с поднятыми к вискам уголками глаза, — ее волосы — она так и не отпустила их, по-прежнему стригла совсем коротко для женщины, и мягкие прядки черными завитками обрамляли щеки и ложились на лоб, — ее губы, — чуть ассиметричные светло-коричневые губы, которые он целовал до изнеможения и… Сабина стояла лишь в паре ярдов от него, стояла, прижав руку к груди, широко распахнув подведенные глаза и дыша, словно напуганная охотником лань, отчего ее грудь под блестящей зеленой тканью резко вздымалась и опадала вновь, а он не мог произнести ни слова. Хотя бы для того, чтобы с ее лица исчезло это испуганное выражение.
Девочка шевельнулась первой. Подняла чернокосую головку, увидев застывшее, с приоткрытыми губами и потрясенным взглядом, лицо, и попятилась от Уильяма, хватаясь обеими руками за смуглую ладонь, безвольно повисшую вдоль скрытого тканью бедра. Сабина вдохнула со странным, почти пугающим свистом и, опустив глаза на испугавшегося ребенка, заговорила чуть дрожащим голосом:
