— Мальчишка без опыта и уверенности в себе будет послушен и легкоуправляем. Разве не этого ты хочешь? К чему тебе зять, у которого на всё будет свое мнение и который примется перечить тебе? Нам? А когда Изабелла станет королевой, она сможет развестись, как это сделал в свое время ее отец, и мы найдем более подходящего мужчину на роль короля.

Вдовствующая королева нахмурила брови, устремив взгляд куда-то в сторону, сквозь длинную светлую столешницу, и закусила нижнюю губу. Затаиться и выжидать. Снова выжидать. Одному Господу было ведомо, как сильно ей опротивело это ожидание. Она ждет уже девять лет, ждет с самой смерти Амори, и ее терпение отнюдь не безгранично.

— Так мне, значит, уступить? — сухо спросила Мария, зная, что сейчас Балиан откажется решать вопрос силой. И жалея об этом, как никогда.

Еще не время, явственно говорили ей темно-карие глаза с ранними, скорее от солнца, чем от возраста, морщинками. Нам следует подождать, моя дорогая. Дай мальчику спокойно отойти в мир иной. Будь милосердна к умирающему. Ведь ты всё равно не сможешь ничего сделать, пока он на троне.

Отдать Изабеллу… Как ее саму когда-то отдали незнакомцу на два десятка лет старше нее? Быть может, оно и к лучшему, что Онфруа де Торон так молод и сам еще почти что ребенок? Изабелле будет куда легче найти в нем не только мужа, но и союзника. А если нет… Что ж, у Марии был собственный муж и союзник, готовый помериться силой с партией Агнесс де Куртене и ее беспечной дочери. И ждущий этого с не меньшим нетерпением, чем сама Мария, пусть он и любит убеждать жену в обратном.

— И что же мы напишем Ги де Лузиньяну, господин барон? — спросила вдовствующая королева, решив наконец сменить гнев на милость. Рано или поздно Изабелле всё равно бы пришлось выйти замуж. И скорее рано, раз в ней кровь иерусалимских королей и византийских басилевсов.

— Мы согласимся на этот брак. Мы позволим де Лузиньяну думать, что он полностью владеет ситуацией.

— Хорошо, — ровным голосом согласилась Мария и чуть склонила голову с тяжелой прической набок, вновь заметив тень того оценивающего прищура, с которым Балиан когда-то смотрел на ее дочь. — И о чем теперь думает барон?

— Барон думает о том, что ему не помешал бы еще один сын.

После Жана, которому вскоре должно было исполниться пять, были две девочки. Очаровательные, но всё же девочки. Повзрослев, они едва ли возьмут в руки меч и станут рубить головы сарацинам, защищая свои земли и людей. Впрочем, как знать? С такой матерью.

— На всё воля Господа, — туманно ответила Мария и улыбнулась подкрашенными кармином губами. Ей тоже не помешал бы еще один сын.

Изабелле не помешал бы еще один брат.

***

Во дворце Иерусалимских королей тем временем шел спор иного рода. Регент королевства Ги де Лузиньян, щеголеватый красавец в длинной, густо расшитой светлыми узорами синеватой котте, лениво потягивал вино из украшенного рубинами кубка и взирал на спорщиков со снисходительностью в широко посаженных светлых глазах.

— Этого зверя необходимо приструнить! — гремел один из баронов, не стесняясь подкреплять свои слова ударом кулака по длинному темному столу, за которым любил проводить военные советы король Балдуин. — И немедленно, пока он не вверг всех нас в геенну огненную!

Спустя семь лет после того памятного для многих из них вечера, когда Балдуин принял решение выкупить из плена бывшего князя Антиохии и нынешнего лорда Трансиордании, разговор вновь велся об этой неприятной не только для сарацин, но и для многих франков личности.

— Если Рено де Шатильон продолжит бахвалиться своими планами напасть на Мекку, магометанские эмиры призовут себе на помощь самого дьявола, только бы быть уверенными, что не оставят и камня на камне ни от замка Рено, ни от самого Иерусалима!

— Полно вам сотрясать воздух столь страшными словами, мессир, — по-змеиному мягко, почти слащаво ответил взбудораженному барону сенешаль Ордена Храма Жерар де Ридфор. Балдуину было свойственно прислушиваться к тамплиерам, и Ги полагал, что и для него самого это не будет лишним. — Все мы сейчас с содроганием ждем новостей из Назарета, куда удалился наш достопочтенный монарх, но не стоит поддаваться беспричинной тревоге и в других наших тяготах.

Маршал храмовников, рослый широкоплечий мужчина, возвышавшийся над большинством баронов подобно осадной башне — и, быть может, потому предпочитавший не сидеть за столом, а стоять чуть в стороне от него — на долю мгновения сощурил холодные светлые глаза. Фламандец де Ридфор, выходец из небогатой семьи, вступил в ряды тамплиеров всего три года назад, в короткие сроки завоевав уважение многих орденских братьев и несколько месяцев назад без особого для себя труда заняв один из самых высоких постов в Ордене. Ги де Лузиньян, поначалу не чувствовавший себя достаточно уверенно в роли регента целого королевства, полагал возвышение де Ридфора вполне заслуженным и находил его советы неизменно разумными, а обращение — почтительным. А потому видел причину маршальского недовольства лишь в стремительности де Ридфорова взлета.

Вероятно, рыцарь, служивший — насколько это было известно самому Ги — в Ордене уже без малого четырнадцать лет и получивший маршальский перстень менее года назад, считал де Ридфора выскочкой, незаслуженно находящимся в доверии у Великого Магистра. Впрочем, рассуждал Ги, маршалу ли де Шамперу так полагать, если сам он, по многочисленным слухам, находился в фаворе у Балдуина. Который, едва оправившись от тяжелого приступа лихорадки, предпочел перебраться из взбудораженного Иерусалима в более спокойный Назарет, и привечаемый им храмовник лишился большинства своих… привилегий.

Ги, увы, не принимал в расчет тот факт, что Балдуину с его живым и острым умом было не свойственно приближать к себе людей из одной лишь мимолетной королевской прихоти. И что рыцарь-тамплиер мог привлечь его внимание, только показав себя преданным воином или умелым полководцем. А лучше — обеими этими ипостасями разом.

Ги де Лузиньян, увы, не принимал в расчет очень многого, иначе не стал бы отмахиваться от выходок Рено де Шатильона, невольно соглашаясь с миротворческими словами сенешаля де Ридфора.

— Как сообщают наши разведчики, — напомнил регент с подчеркнутым кивком в сторону коннетабля королевства, — Салах ад-Дин прочно увяз под стенами Алеппо. А пока султан предпочитает воевать с собственными иноверцами…

— Он недолго будет с ними воевать, если Рено де Шатильон не придержит своих лошадей! — немедленно вскинулся давний противник выкупа Рено из плена.

— Не забывайтесь, барон! Вы говорите с мессиром регентом!

Королевский совет Ги, увы, тоже не контролировал, и его участники позволяли себе перебивать и друг друга, и самого регента. Коннетабль уже вознамерился осадить обоих спорщиков, но не успел раскрыть рта.

Вмешался маршал Храма.

— Если мессир регент позволит говорить, — начал тамплиер, не повышая ровного глубокого голоса и вместе с тем без труда заглушая спорщиков, — христианам тоже свойственны распри и междоусобицы. Христианским королям они, пожалуй, свойственны едва ли не более, чем всем их собратьям по вере вместе взятым. Но вспомните, сколько благородных рыцарей и вельмож Англии, Франции и Нормандии откинулись на зов Иерусалима немногим менее ста лет назад. Среди них были сын короля Вильгельма, завоевавшего английский трон, и брат Филиппа Французского. У этих мужей, без сомнения, хватало забот в собственных владениях, но они оставили земли и замки и направились в Святую Землю, рискуя в этом тяжелом походе не только своими богатствами, но и самой жизнью. Ибо для христиан никогда не будет ни одной святыни, ни одного храма и ни одного места паломничества значимее Иерусалима.

Ги невольно поднял светлую бровь, не совсем понимая, к чему столь длинное и пламенное вступление о ценности Святого Града в глазах христиан всего мира. По губам стоящего рядом с его креслом коннетабля скользнуло подобие снисходительной улыбки.

Храмовники, братец. Что с них взять?