— Ты напугал меня.
— Всё хорошо, — ответил король по-прежнему сонным голосом, и Сабина едва ли не в тысячный раз поразилась его спокойствию. И даже способности шутить. — Можешь меня отпустить, я не рассыплюсь. Во всяком случае, не сегодня.
— Я позову лекаря, — предложила Сабина, послушно разжимая руки.
— Не нужно, — отказался Балдуин, откидываясь на высокую резную спинку и стягивая с головы перекосившийся платок. В последний год волосы у него выпадали целыми клочьями, и Сабина плела, когда ей позволялось, косицу из тусклых волос, с горечью вспоминая прежние волнистые пряди цвета бледного золота. — Не смотри на меня так, — попросил король, и Сабина с трудом подавила уже готовую сложиться на губах гримасу. Отступи она всего на пару шагов от стола, и Балдуин уже не смог бы понять, как она на него смотрит.
— Прости, — попросила Сабина, отводя взгляд в сторону и вглядываясь в окно. Следовало бы закрыть ставни, пока вновь не поднялся хамсин. В середине апреля он бушевал едва ли не целыми днями напролет.
— И что мне с тобой делать? — глухо спросил король, складывая руки на столе и устало пристраивая на них голову. Вновь прятал обезображенное лицо. — Пропадешь ведь.
— Не пропаду, — слабо — едва дрогнули уголки светло-коричневых губ — улыбнулась Сабина. — Не о всякой принцессе заботятся так, как обо мне.
— То сейчас, — не согласился король. — Пока меня еще хоть кто-то слушает. А что потом?
— И потом не пропаду, — пожала плечами Сабина.
— Нет, — сипло — ей даже показалось, что более сипло, чем обычно — сказал Балдуин. — Нужен кто-то с мечом.
— Мне не нужен муж, — отрезала Сабина, поднимая с ковра сброшенные сквозняком пергаменты. — Справлюсь сама.
— А кто, позволь спросить, в этом повинен? — неожиданно заинтересовался Балдуин. Она не говорила ему — не смела говорить о подобной малости тому, кто многие годы гнил заживо, — но её упрямое молчание сказало проницательному королю больше, чем все её прежние признания. — Не думаю, что речь о моем отце. Был ведь… кто-то еще?
— Он оставил меня, — шепотом повторила Сабина те слова, что однажды выкрикивала пытавшейся утешить ее Мадлен.
Балдуин поднял голову — обезображенное язвами лицо вызвало бы дрожь у кого угодно, но только не у нее, давно разучившейся замечать следы болезни — и ответил с осуждением в тихом сиплом голосе:
— Каков глупец.
У Сабины вновь дрогнули губы.
— Нет, — сказала она медленно, изо всех сил сдерживая чувства. — Просто… он не может иначе. Есть то… что для него куда важнее любви. И я… — Сабина замолчала, подбирая слова, — таким я его и люблю.
И сознавать это было едва ли не горше всего. Она была готова проклинать его честь — честь, требовавшую служить Ордену и оставить за спиной всё, что могло помешать бы ему быть верным рыцарем Господа, — но вместе с тем… Именно это Сабина любила в нем больше всего.
Балдуин обдумал ее слова и резюмировал:
— И всё же глупец.
— Если позволишь, — попросила Сабина, — я не хочу об этом говорить.
Иначе король примется расспрашивать и быстро догадается, что речь идет о храмовнике. А там и вовсе поймет, о каком именно.
— Позволю, — согласился Балдуин, но его тон Сабине не понравился. — А если ты позволишь… — ей почудилась ехидная усмешка — где это видано, чтобы король у служанки разрешения спрашивал? — но выражение лица у него не изменилось. — Рыцарей, готовых сражаться за твою руку на турнирах, а то и в сражениях с магометанами, становится всё больше.
— Почему ты говоришь со мной о мужчинах? — спросила Сабина, не желая даже думать об этих рыцарях. — По-твоему, женщин не интересует ничто иное?
— А о чем же ты предлагаешь мне говорить? О войне? Мне довольно того, что она и без того разразится со дня на день. Еще и говорить о ней с тобой я не хочу.
Салах ад-Дин предложил Иерусалимскому королю мир после того, как разрушение крепости у брода Иакова и смерть сотен христианских воинов принесли мор в лагерь магометан, но Балдуин чувствовал, что затянувшееся перемирие подходит к концу. Скоро султан вновь соберет объединенную армию и двинется на Святой Град.
И первыми у него на пути встанут тамплиеры.
Сабина обхватила себя руками, и собственные пальцы даже сквозь шелк рукавов и тонкую кожу перчаток вдруг показались ей ледяными, как у мертвеца.
Среди тамплиеров первым будет Уильям. Потому что не может и не захочет иначе.
Комментарий к Глава двадцать четвертая
*Васили́я Ромéон — самоназвание Византийской империи. К вопросу о том, почему в этой работе ее жителей называют “византийцами”, а не “ромеями”: буду откровенна, я сама далеко не сразу понимаю, кто такие ромеи, когда натыкаюсь на них в художественных текстах. Поэтому дабы не создавать путаницы самой себе и вводить в возможный ступор читателя, я решила оставить “византийцев”.
*романский стиль господствовал в европейской архитектуре в XI-XII веках, прежде чем ему на смену пришел готический. Кафедральный собор Марселя был построен на месте раннехристианской церкви в XII веке. Впоследствии так же был перестроен.
*дромон — византийский военный корабль.
*бронебойные стрелы с гранеными стилетообразными наконечниками использовались специально для пробивания доспехов, в том числе и рыцарских кольчуг.
*женское сюрко отличалось от мужского длиной и могло шиться с рукавами.
*Абу Али Хусейн ибн Абдаллах ибн Сина (16 августа 980 года — 18 июня 1037) — средневековый персидский учёный, философ и врач, на Западе был известен, как Авиценна. Его медицинские трактаты были одними из главных учебных пособий в средневековых европейских университетах.
========== Глава двадцать пятая ==========
Над петляющей среди холмов дорогой клубилась пыль. Песчаная, серо-желтая, она взметалась в воздух от малейшего неосторожного движения, даже от легкого, почти невесомого прикосновения босой детской ноги. Неторопливо ползущие на юг телеги пилигримов и бредущие рядом с ним люди и ослы поднимали целые столбы мелких песчинок, оседавших на одежде и опаленных солнцем лицах.
Пилигримы пели. Шли, опираясь на узловатые темные посохи, или сидели на кóзлах, правя невысокими чахлыми лошадками, и громко, звучно пели псалмы Давида, сливаясь десятками мужских, женских и детских голосов в едином хоре. Тинхен подпевала тише других, боясь ошибиться и старательно выговаривая сложные слова на латыни — отчего ее пение больше походило на сбивающийся речитатив, тонущий в заглушающих звуки клубах пыли, — и часто моргала белесыми ресницами, пытаясь стряхнуть с них грубые желтоватые песчинки.
Сойдя с корабля в огромном шумном порту Сен-Жан д’Акра, Тинхен не переставала благодарить небеса за то, что запасливая бабушка, ворча, сунула каждому из них в поклажу по грубому серому платку из некрашенного полотна.
— Слыхала я, сколько в Святой Земле песка! Будет нелишним вам повязать что-нибудь на голову.
И вновь принялась причитать о том, в какое опасное — пусть и богоугодное — заморское путешествие отправляется старшая дочь с внуками.
— Тьфу, старая! — процедил тогда сквозь зубы отец, обожавший жену, но на дух не переносивший ее мать. — Что мы там будем с этими платками, словно магометане какие?
Но конец плавания немедленно показал, что бабушка всё же была права. Платки всех возможных форм и расцветок в Святой Земле носили независимо от происхождения и вероисповедания, и даже бесстрашные рыцари Христа не чурались повязываться на сарацинский манер свои белые куфии.
Рыцари повстречались пилигримам в нескольких милях от кочевого поселения с шатрами из разноцветных ковров и сновавшими между ними бородатыми смуглолицыми мужчинами. Широкоплечие всадники возникли из-за пологого, поросшего бурой травой холма, звеня шпорами и кольчугами и слепя глаза длинными белоснежными плащами. От постоянно вьющейся в душном воздухе пыли это сверкающее великолепие быстро бурело, пока оруженосцы не принимались чистить металл и ткань во время коротких остановок, но остались неизменными и горделивые рыцарские осанки, и так же гордо изогнутые шеи боевых коней, с легкостью преодолевающих долгие переходы. Смотреть на сильных длинноногих жеребцов Тинхен нравилось даже больше, чем восхищаться, подобно старшим сестрам, блеском рыцарских кольчуг.
