Схватив за обугленные концы две горящих головни, она приготовилась встретить нападение. Оло остановился, но Бэш прыгнул, и она бросила в него пылающее полено. Раздался резкий, болезненный вой, и в воздухе запахло паленой шерстью и мясом. Когда пес покатился в пыли, женщина поднесла к его пасти горящую головню. С диким рычанием он увернулся от следующих ударов и в безумном страхе пустился наутек. Оло, со своей стороны, также начал отступление, когда Ли-Ван напомнила о своем превосходстве, метнув ему в бок тяжелое полено. После этого оба пса отступили под дождем сыпавшихся на них поленьев к самому краю стоянки, рыча и завывая, зализывали раны.

Ли-Ван сдунула золу с упавшего куска мяса и снова села. Ее сердце билось спокойно, и борьба с собаками отошла в прошлое – такие происшествия были в ее жизни обычными.

Несмотря на шум, Каним не шелохнулся – наоборот, захрапел сильнее.

– Вставай, Каним! – будила его она. – Дневной жар спал, и нам пора двинуться в путь.

Одежда из беличьих шкур зашевелилась и наконец была отброшена бронзовой рукой. Глаза человека приоткрылись, но затем снова сомкнулись.

«Его ноша тяжела, – подумала она, – и он устал после утреннего пути».

Москит ужалил его в шею, и она замазала непокрытое место глиной: она взяла кусок от кома, находящегося всегда под рукой. Все утро, в тучах москитов поднимаясь на перевал, мужчина и женщина непрерывно мазали лицо липкой грязью, которая, высыхая на солнце, покрыла их лица глиняными масками. Эти маски, давшие кое-где трещины вследствие движения лицевых мускулов, должны были постоянно подновляться. Слой глины получился весьма неравномерный по толщине и странный по форме.

Ли-Ван мягко, но настойчиво будила Канима, пока он не проснулся и не сел. Первым делом он посмотрел на солнце и, справившись о времени по небесному хронометру, перебрался к костру и жадно набросился на мясо. Он был крупным индейцем, шести футов ростом, с широкой грудью и прекрасными мускулами. Взгляд его, более проницательный, чем обычно у его соплеменников, свидетельствовал о больших умственных способностях. На его лице читалась огромная сила воли, а сила воли в сочетании с непреклонностью и первобытностью говорила о врожденной неукротимости человека, идущего прямо к цели и способного, в случае противодействия, на страшную жестокость.

– Завтра, Ли-Ван, у нас будет праздник. – Он высосал дочиста мозговую кость и бросил ее собакам. – Мы будем есть оладьи, жаренные на свином сале, и сахар – это очень приятно на вкус.

– Оладьи? – переспросила она, с любопытством произнося незнакомое слово.

– Да, – с чувством превосходства отвечал Каним, – и я научу тебя новым способам стряпни. Ты ничего не знаешь об этих вещах, да и о многих других тоже. Ты провела свою жизнь в глуши и ничего другого не видела. А я, – он выпрямился и горделиво поглядел на нее, – я – великий путешественник и был повсюду, даже в местах, населенных белыми людьми, и я знаю их обычаи и обычаи многих народов. Я – не дерево, рожденное, чтобы всегда стоять на одном месте и не знать о том, что находится за ближайшей горой; я – Каним Каноэ, созданный, чтобы странствовать и изучать мир вдоль и поперек.

– Это правда. – Она смиренно наклонила голову. – Я все дни своей жизни ела рыбу, мясо и ягоды и жила в глуши. Я не знала, что мир так велик, пока ты не похитил меня у моего народа и я не начала готовить тебе пищу и заботиться о тебе во время бесконечного пути. – Она внезапно поглядела на него. – Скажи, Каним, этот путь когда-нибудь кончится?

– Нет, – отвечал он. – Мой путь подобен миру, он никогда не кончится. Мой путь – это мир, и я странствую по миру с тех пор, как научился держаться на ногах, и буду странствовать до дня своей смерти. Возможно, что мой отец и мать умерли, я давно их не видел, и мне это безразлично. Мое племя подобно твоему племени. Оно живет далеко отсюда – но мне нет дела до моего племени, ибо я – Каним Каноэ.

– Должна ли я, Ли-Ван, устав от пути, странствовать с тобой до дня своей смерти?

– Ты, Ли-Ван, – моя жена, а жена странствует по путям своего мужа, куда бы они ни вели его. Таков закон. А если бы это и не было законом, то стало бы законом Канима, который дает закон себе и своим близким.

Она снова наклонила голову, ибо знала, что, по закону, мужчина – господин.

– Не спеши, – удержал ее Каним, когда она принялась собирать в мешок скудные пожитки. – Солнце сильно греет, дорога ведет вниз, и путь не утомителен.

Она покорно оставила работу и снова уселась на землю.

Каним оглядел ее внимательным взглядом.

– Ты не сидишь на корточках, как другие женщины, – заметил он.

– Да, – отвечала она. – Мне трудно сидеть на корточках. Это меня утомляет, и я не могу отдохнуть.

– А отчего ты при ходьбе ставишь носки врозь, а не прямо?

– Не знаю, но мои ноги не такие, как ноги других женщин.

В его глазах блеснуло удовлетворение, но он его не выразил.

– Твои волосы черны, как волосы других женщин; но замечала ли ты, что они мягки и тонки, гораздо мягче и тоньше, чем их волосы?

– Замечала, – коротко ответила она, недовольная столь хладнокровным анализом ее женских несовершенств.

– Прошел уже год, как я взял тебя у твоего племени, – продолжал он, – а ты все так же робка и так же чуждаешься меня, как в тот день, когда я тебя впервые увидел. Отчего это?

Ли-Ван покачала головой.

– Я боюсь тебя, Каним, ты такой большой и непонятный. А кроме того, еще прежде, чем ты на меня посмотрел, я боялась всех юношей. Я не знаю… не умею сказать… мне только казалось, словно они мне не подходят, словно…

– Ну! – ободрил он ее; ее заминки выводили его из терпения.

– Словно они люди другой, не моей породы.

– Не твоей породы? – медленно переспросил он. – Какая же твоя порода?

– Я не знаю, я… – Она растерянно покачала головой. – Я не умею выразить словами, что я чувствовала. Я была какая-то странная. Я была не похожа на других девушек, которые тайно искали встреч с юношами. Я не могла вести себя так с ними. Мне бы это казалось очень нехорошим поступком.

– Какое первое воспоминание твоего детства? – резко и без всякой связи с предыдущим спросил Каним.

– Поу-Ва-Каан, моя мать.

– А до Поу-Ва-Каан ты ничего не помнишь?

– Ничего.

Но Каним, глядя ей прямо в глаза, старался проникнуть ей в душу и заметил ее колебание.

– Подумай, подумай хорошенько, Ли-Ван, – грозно сказал он.

В глазах ее отразились страдание и мольба; она забормотала что-то, но его воля покорила ее и вырвала из ее уст признание.

– Это были лишь сны, Каним, дурные сны детства, как бывают видения у собак, спящих на солнышке и воющих во сне.

– Расскажи мне, – приказал он, – о том, что ты помнишь до Поу-Ва-Каан, твоей матери.

– Это забытое воспоминание, – возражала она. – Ребенком я видела сны наяву, и когда я рассказывала о виденных мною удивительных вещах – меня высмеивали, а другие дети пугались и убегали от меня. А когда я говорила об этих вещах Поу-Ва-Каан, она бранила меня и объясняла, что это дурные вещи, она даже била меня. Я думаю, что это была болезнь, вроде падучей, что бывает у стариков; а с летами я стала здоровее и больше таких снов не видела. А теперь… я не могу вспомнить, – она смущенно поднесла руку ко лбу, – они где-то здесь, но я не могу найти их, только…

– Только, – повторил, помогая ей, Каним.

– Только одно осталось у меня в памяти. Но ты будешь смеяться, так это невероятно.

– Нет, Ли-Ван. Сны – это сны. Они могут быть воспоминаниями о прежних прожитых нами жизнях. Я был раньше оленем. Я твердо убежден в том, что был оленем, судя по тем вещам, какие я видел во сне.

Он тщетно пытался скрыть нараставшее волнение, но Ли-Ван, стараясь найти подходящие слова для передачи своих мечтаний и снов, не замечала его состояния.

– Я вижу утоптанную площадку на снегу, среди деревьев, – начала она, – а на снегу следы мужчины, с трудом пробиравшегося на четвереньках. И я вижу мужчину в снегу, и мне кажется, что я совсем близко от него. Он не похож на настоящих мужчин, у него на лице волосы, много волос, и все волосы, покрывающие его лицо и голову, желты, как летний мех ласки. Его глаза закрыты, но затем открываются и что-то ищут. Они сини, как небо, и, повстречавшись с моими, больше ничего не ищут. Его рука двигается медленно, словно от слабости, и я чувствую…