Макумук встал. Длинный рубец проходил по его верхней губе, и благодаря этому шраму на губах застыла вечная усмешка, противоречащая свирепому его взгляду.
– Сегодня, – начал он, казалось бы, без всякой связи с предыдущим, – я проходил мимо хижины торговца Макльроза. В дверях грелся на солнышке смеющийся ребенок. Дитя поглядело на меня глазами торговца Макльроза и испугалось. Тогда прибежала мать и успокоила его. Мать была Зиска, женщина из племени Тлунгетов.
Яростные возгласы заглушили его голос, но он заставил всех замолчать, повернувшись драматически к Кишу. Он вытянул руку и грозно указывал на него пальцем.
– Так-то? Вы отдаете на сторону ваших женщин, Тлунгеты, а затем приходите за женщинами к Тана-Hay? Но нам самим нужны наши женщины, Киш; нам нужно народить мужчин, много мужчин к тому дню, когда Ворон сцепится с Волком.
Среди грома одобрений раздался пронзительный голос Ноба:
– А ты, Носсабок, ее любимый брат?
Юноша был строен и гибок, с орлиным носом и красивыми бровями; веко его нервно подергивалось – он словно подмигивал окружающим. И едва он встал, веко дрогнуло, но теперь это не вызвало обычного смеха. Все лица были серьезны.
– Я тоже проходил мимо хижины торговца Макльроза, – заговорил он мягким, почти детским голосом, напоминавшим голос сестры. – И я видел индейцев, со лба их катился градом пот, и ноги подгибались от усталости – говорю вам, я видел индейцев, стонавших под тяжестью бревен, что они носили для постройки лавки торговца Макльроза. И своими глазами я видел, как они рубили дрова, чтобы отопить Большой Дом шамана Брауна в течение долгих зимних ночей. Это работа женщин. Никогда мужчины племени Тана-Нау не согласятся ее делать. Мы можем быть братьями по крови только мужчинам, но не женщинам, а Тлунгеты – женщины.
Наступила полная тишина, и все взоры обратились на Киша. Он медленно оглянулся, внимательно всматриваясь в лицо каждого.
– Так, – заметил он бесстрастно. И повторил: – Так.
Затем повернулся и молча исчез в темноте.
Пробираясь среди барахтающихся на земле ребятишек и ощетинившихся собак, он пересек весь лагерь и на краю его набрел на работавшую при свете костра женщину. Из длинных полос коры, срезанных с корней вьющейся лозы, она плела веревки для рыболовных сетей. Некоторое время он молча следил за движениями ловких рук, приводящих в порядок спутанную массу свивающихся волокон. Было приятно глядеть, как ловко справлялась с работой эта сильная девушка с широкой грудью и бедрами, созданными для материнства. Бронзовое лицо ее казалось золотым в отсветах пламени, волосы были черные с синим отливом, глаза сверкали, как черный янтарь.
– О Су-Су, – заговорил он наконец. – Ты ласково глядела на меня в прошедшие дни и помнишь, еще недавно…
– Я глядела на тебя ласково, потому что ты был вождем Тлунгетов, – быстро сказала она. – И потому, что ты был большим и сильным.
– Но…
– Но это было в прежние дни, – торопливо прибавила она, – до того, как явился шаман Браун и научил тебя дурным вещам и повел твои стопы по чужим путям.
– Но я хотел бы рассказать тебе…
Она подняла руку, и этот жест напомнил ему ее отца.
– Не надо, я знаю, что скажут твои уста, о Киш, и я отвечу на них сейчас. Так уже повелось, чтобы рыба в воде и звери в лесу рождали себе подобных. И это хорошо. То же и с женщинами. Им полагается производить себе подобных, и девушка – именно потому, что она еще девушка – предчувствует муки родов, боль в груди и маленькие ручки, обвивающие ее шею. Когда это чувство усиливается, тогда каждая девушка отыскивает себе тайно от всех мужчину – мужчину, что может стать отцом ее детей. Так было и со мной. Вот что я чувствовала, когда поглядела на тебя и увидела, что ты здоров и силен, что ты охотник и победитель зверей и людей и что ты способен добыть мяса, когда мне придется есть за двоих, и охранить меня от всяких бед, когда я буду беспомощна. Но это было до того дня, как шаман Браун появился в нашей стране и научил тебя…
– Но это нехорошо, Су-Су… Мне говорили мудрые люди, что…
– Нехорошо убивать. Я знаю, что ты хочешь сказать. Тогда производи подобных себе, производи людей, что не хотят убивать; но не приходи искать мать для твоих детей у племени Тана-Hay. Говорят, что в грядущие дни Ворон сцепится с Волком. Это дело мужчин, и я больше ничего не знаю; но я знаю, что мне следует народить к тому времени мужчин.
– Су-Су, – прервал ее Киш. – Выслушай меня…
– Мужчина ударил бы меня палкой и заставил бы меня выслушать его, – издевалась она. – А ты… на тебе! – Она сунула ему в руку связку коры. – Себя я не могу тебе дать, а это – возьми! Тебе это очень подходит. Это работа женщины, а потому – плети дальше!
Он отшвырнул кору, и кровь пробилась через загар его щек.
– Слушай дальше, – продолжала она. – Существует старинный обычай, ему подчинялись и твой отец и мой. Когда воин погибал в сражении, его противник снимал скальп в знак победы. Но ты, отрекшийся от Ворона, ты должен сделать больше. Ты должен принести мне не скальпы, нет, – но головы, две головы, и тогда я протяну тебе не кору, а расшитый бисером пояс, ножны и длинный русский нож. Тогда я снова ласково погляжу на тебя, и все будет хорошо.
– Так, – задумчиво сказал он. Затем повернулся и вышел из очерченного костром светлого круга.
– Нет, о Киш! – крикнула она вслед. – Не две головы, а три!
Но Киш оставался верным новой религии, жил праведно и заставлял свое племя слушаться Евангелия, проповедуемого его преподобием Джэксоном Брауном. Весь рыболовный сезон он не обращал внимания на людей из племени Тана-Hay и не слушал насмешек и смеха женщин из других племен. По окончании рыбной ловли Ноб и его племя, с большими запасами высушенной на солнце и копченой в дыму лососины, поехали охотиться к верховьям реки Тана-Hay. Киш следил за их отъездом, но не пропускал ни одной службы в миссии, молился и своим глубоким басом запевал в хоре.
Его преподобие Джэксон Браун восхищался голосом Киша, безупречной красоты, он убеждал его в искренности вновь обращенного. Макльроз оспаривал это убеждение. Он не верил в обращение язычников и не скрывал своего недоверия. Но мистер Браун был человеком широкого кругозора и однажды целую ночь убеждал Макльроза в своей правоте с таким жаром и последовательностью, что разбил одно за другим все его возражения. Наконец Макльроз в отчаянии объявил:
– Вышибите мне яблоком мозги, или я сам уверую, если Киш продержится еще два года!
Мистер Браун никогда не упускал благоприятного случая и сейчас же подкрепил сделку мужественным рукопожатием. Отныне от поведения Киша зависела судьба души Макльроза.
Но однажды, когда установился зимний путь, пришли новости. В миссию Св. Георгия явился за боевыми припасами человек из племени Тана-Hay. Он рассказал, что Су-Су остановила благосклонный взор на сильном, молодом охотнике Ни-Ку, предложившем за нее хорошую цену старому Нобу. В этот же день его преподобие Джэксон Браун набрел на Киша на лесной тропинке, ведущей вниз к реке.
В сани Киша были впряжены его лучшие собаки, а под веревками просунуты большие, самые лучшие его лыжи.
– Куда идешь ты, о Киш? Охотиться? – спросил мистер Браун, подражая манере индейцев.
Киш пристально посмотрел ему в глаза и тронул собак. Затем снова повернул свой пристальный взор на миссионера и ответил:
– Нет, я иду в ад.
На маленькой прогалине, стараясь зарыться в снег, словно укрываясь от пугающей пустыни, скучились три унылых жилища. Прогалина была окружена густым, темным бором. Над головой не было видно синего неба – лишь таинственная, туманная завеса, готовая засыпать снегом всю землю. Здесь не было ни ветра, ни звуков – только снег и тишина. Вокруг стоянки не чувствовалось даже обычного движения жизни; партия охотников напала на стадо оленей, и добыча была богатая. Поэтому после некоторого поста настало время пиршества, и теперь они, несмотря на то что был день, крепко спали под покровом из оленьих шкур.
