Он сидел у окна и время от времени безучастно смотрел на унылую улицу. Небо было затянуто облаками; моросил мелкий дождь. Это было время весеннего разлива. Лед сошел; Юкон выступил из берегов и залил город. По главной улице безостановочно двигались в лодках и каноэ люди, не знавшие никогда покоя. Он часто видел, что лодки сворачивали с улицы на залитую водой площадь перед Бараками.

Иногда лодки пропадали из виду как раз под его окном, и он слышал, как они ударялись о бревенчатые стены здания, и пассажиры влезали в дом через окно. После этого слышался плеск воды, когда люди пробирались по комнатам нижнего этажа и поднимались по лестнице в верхний. Затем они появлялись в дверях, с непокрытой головой и в мокрых морских сапогах, и присоединялись к ожидавшей толпе.

Они разглядывали его, и в их глазах читалось мрачное удовлетворение: казнь будет назначена. А Имбер глядел на них и размышлял об их обычаях и вечно бодрствующем законе. Закон был непреложен и в дурные и в хорошие времена, и в голод и в наводнение; и несмотря на печали, горести и смерть, должен был, так ему казалось, неусыпно карать до конца мира.

Сидевший у стола человек резко постучал, и все разговоры затихли. Имбер поглядел на него. Казалось, он был здесь главным лицом, но Имбер догадался, что человек с высоким лбом, сидящий за столом позади того, является самым старшим из всех здесь присутствующих и начальником человека, подавшего знак к молчанию. Другой человек, сидевший за тем же столом, встал и начал громко читать какие-то бумаги. Приступая к новому листку, он прочищал горло, а подходя к концу листка, увлажнял кончики пальцев. Имбер не понимал его слов, но другие понимали, и он видел, что они очень сердились. Иногда они приходили в ярость, и один из них осыпал его резкой односложной бранью, пока человек у стола не призвал того стуком к порядку.

Человек читал бесконечно долго. Его однообразный, певучий говор убаюкал Имбера, и когда чтение кончилось, Имбер дремал. Кто-то заговорил с ним на его родном наречии, и он проснулся и, не удивляясь, посмотрел в лицо молодого парня, своего племянника, который много лет назад ушел, чтобы жить среди белых людей.

– Ты меня не помнишь, – сказал тот в виде приветствия.

– Нет, помню, – отвечал Имбер. – Ты – Хаукэн, что ушел от нас. Твоя мать умерла.

– Она была старой женщиной, – сказал Хаукэн.

Но Имбер не слыхал его слов, и Хаукэн, положив ему руку на плечо, снова разбудил его.

– Я скажу тебе, о чем говорил тот человек, – это рассказ обо всех преступлениях, что ты совершил. Ты, о глупец, рассказал о них капитану Александеру. Слушай хорошенько и скажи, правильно ли все записано или неправильно. Таков приказ.

Хаукэн попал в руки миссионеров, и они выучили его читать и писать. Он держал в руках те листки, которые только что были вслух прочитаны. Они заполнены были клерком, когда Имбер, при посредничестве Джимми, в первый раз сознался капитану Александеру. Хаукэн начал читать. Имбер слушал его некоторое время, но скоро на лице его отразилось изумление, и он резко прервал его:

– Это мои слова, Хаукэн. Теперь они исходят из твоих уст, а твои уши не слыхали их.

Хаукэн расплылся от самодовольства. Он пригладил свои волосы, разделенные посредине пробором.

– Нет, эти твои слова – только слова на бумаге, о Имбер! Мои уши никогда не слыхали их. Глаза мои видят их на бумаге и передают их голове, а голова посылает их устам, и они доходят до тебя. Вот как это делается!

– Это так делается? Мои слова на бумаге? – Голос Имбера понизился до шепота, и он со страхом потрогал двумя пальцами бумагу, глядя на покрывавшие ее каракули. – Это великое искусство, Хаукэн, и ты великий волшебник.

– Это пустяки, это пустяки, – небрежно и горделиво отвечал молодой человек и прочел взятое наудачу место из документа:

«В этом году, до вскрытия реки, пришел старик с хромым мальчиком. Я убил и их, причем старик долго боролся и сильно кричал».

– Это правда, – прервал, задыхаясь, Имбер. – Он очень кричал и долго не хотел умирать. Но как ты об этом узнал, Хаукэн? Может быть, тебе об этом сказал начальник белых людей? Никого не было при этом, и я рассказывал все ему одному.

Хаукэн нетерпеливо покачал головой.

– Разве я не говорил тебе, что твои слова здесь, на бумаге!

Имбер уставился на покрытую каракулями поверхность.

– Как охотник глядит на следы и говорит: «Здесь вчера пробежал заяц, а здесь, у молодого ивняка, он остановился, прислушался, услышал и испугался; вот он вернулся обратно по собственному следу; а вот он бежал во всю прыть, делая большие скачки; а вот еще скорее и еще бóльшими скачками пустилась за ним вдогонку рысь; здесь, где ее когти глубоко врезались в снег, рысь сделала громадный прыжок; а вот она схватила зайца и покатилась с ним в снег; а дальше виднеются следы одной рыси, а следов зайца нет…» Так вот, как охотник глядит на следы на снегу и говорит, как шла охота, так и ты, глядя на бумагу, говоришь – как, когда и где происходили убийства, совершенные старым Имбером.

– Да, это так, – согласился Хаукэн. – А теперь слушай и держи свой бабий язык за зубами, пока тебя не спросят.

Затем Хаукэн довольно долго читал ему исповедь, а Имбер молчаливо раздумывал. Когда Хаукэн кончил, он сказал:

– Это мои слова, это все правда, но я состарился, Хаукэн, и забыл многое, что пришло мне на память позже; начальнику следует об этом знать. Сперва пришел к нам человек из-за Ледяных Гор. Он принес с собою искусные железные западни для ловли наших бобров. Я убил его. А затем – очень давно – явились три человека искать в нашей реке золото. Их я тоже убил, а трупы отдал на съедение росомахам. А у Пяти Пальцев я убил человека, у которого был плот и много мяса.

Когда Имбер умолкал, чтобы припомнить, Хаукэн переводил, а клерк записывал его слова. Присутствовавшие тупо вслушивались в эти неприкрашенные трагедии, пока Имбер не рассказал о рыжеволосом человеке с косыми глазами, которого он застрелил с очень далекого расстояния.

– Черт побери! – воскликнул один из сидящих в первом ряду зрителей. Восклицание его звучало гневом и болью. Волосы у него были рыжие. – Черт побери, – повторил он. – Это был мой брат Билл.

И в течение всего дня в зале время от времени слышалось его печальное «черт побери!». Товарищи не останавливали его, и человек за столом не призывал его к порядку.

Голова Имбера снова опустилась, и глаза потускнели, словно затянулись пеленой, скрывшей их от всего мира. Он глубоко задумался, как задумывается только старость над тщетой юношеских стремлений.

Позже Хаукэн заставил его очнуться.

– Вставай, о Имбер! Тебе приказано рассказать, почему ты совершил все эти преступления и убил этих людей, а в конце концов прибыл сюда в поисках правосудия.

Имбер с трудом поднялся на ноги и зашатался. Он заговорил тихим, рокочущим голосом, но Хаукэн перебил его.

– Этот человек – сумасшедший, – обратился он по-английски к человеку с высоким лбом. – Он болтает чепуху, его речь подобна лепету младенца.

– Мы хотим услышать его речь, подобную лепету младенца, – сказал человек с высоким лбом. – И мы хотим ее услышать слово за словом, как она выходит из его уст. Поняли?

Хаукэн понял, и глаза Имбера сверкнули при виде пререканий между сыном его сестры и важным должностным лицом. А затем началась исповедь – эпическая поэма темнокожего патриота, в честь которого следовало бы отлить памятник из бронзы в назидание грядущим поколениям. Толпа затихла, а судья склонил голову на руку, размышляя о себе и о своей расе. Слышался лишь глубокий голос Имбера, сменяющийся резкими звуками голоса переводчика, и время от времени, подобно колоколу, раздавалось недоуменное и задумчивое «черт побери!» рыжего человека.

– Я – Имбер из племени Белая Рыба… – начал переводить Хаукэн. Наука миссионеров и наносная цивилизация исчезли, и врожденная его племени дикость заговорила в нем, когда он приступил к передаче вольного ритма повести старого Имбера. – Моим отцом был Оутсбаок, сильный воин. Страна была озарена солнцем и довольством в годы моего детства. Народ не страдал от отсутствия странных, чуждых вещей, не прислушивался к новым голосам; обычаи его отцов были его обычаями. Очи юношей с вожделением взирали на женщин. Младенцы лежали у груди молодых женщин, женщины рождали детей, и племя увеличивалось. Мужчины были мужчинами в те дни. В мире и довольстве, в войне и голоде – они были мужчинами.