Хью направил чистенький «Смит-Вессон» на голову паренька в костюмчике у игрального стола.

Бертольд подошёл с другой стороны — тоже с волыной. Вцепился в неё намертво. «Представь бутылку. Не чью-то мордочку», — успокаивал себя попутно, а пот впитывался в рубашку.

Когда всё пошло не так. Когда всё пошло не так — тогда началась настоящая пальба, не сравнимая с простреленными дверьми. Старожилы казино ожидаемо сдаваться без боя вовсе не были намерены — и начали огонь первыми, превратив ограбление в кровавый замес раньше намеченного плана. Гораздо раньше. Четыре свиньи договорились между собой: успеваем забрать деньги, только потом начинаем дискотеку. Но дискотека уже началась, и без них.

Русские сейчас в состоянии перманентной готовности. И — ох — лучше бы никто сюда не лез.

Не Пьетрен нужен Хенрику на случай, если всё пойдёт не по плану, понимал Бертольд в момент, когда левая рука стала очень лёгкой, а песня на фоне — с куплета вязко перетекла на припев. Хью сообразил раньше. Дал ребятам знак, шмальнул вверх в этом кавардаке — делаем ноги. Дело хуйня. Схватил Бертольда за шкирку, змеёй уползая от озверевших русских и Беркшира, с военным хладнокровием расстреливающего всё живое в казино. Успел опознать в месиве свиней и русских своего бритого Лакомба в костюме, дёрнуть за рукав.

Тогда до Бертольда всё дошло. Тогда он верил, что сорвал голос.

Рыжий цыплёнок Райана Хьюберта, ближайшего к Семье человека, человека, с чьим мнением считался сам Хенрик Эвальд, — попал под пулю. Глупый, ничего ещё не знающий, не понял, какой пиздец закрутился — не успел сообразить. Неизвестно ещё, чей огонь задел — своих или чужих — но Бертольд заверещал от боли в общей панике, и продолжил верещать тогда, когда Райан волочил его за шиворот на выход и буквально закинул в машину, ненамеренно приложив головой об торпеду.

— Блять, извини, пацан! — Райан паниковал не меньше, чуть не заглох и тронулся с таким визгом, каким мог бы разбудить целый район. — Всё окай будет, ты только веди себя тише!

Бертольд замычал, корчась от боли, и схватился за левое плечо. Рука мгновенно испачкалась красным — кровь, много крови. Он хотел ответить очень грубо: какое, нахер, тише? И тут же прикусил губу, потому что знал, как будет кричать, и как быстро жар от простреленного плеча перетекал вниз, к животу, скручивая в узел пустой желудок. Бертольд совсем не переносил боль и кровь. Мотало из стороны в сторону, мутило до скользкой тошноты в горле, а ноги внизу елозили по резиновому коврику, сбивая его в угол. Как будто не он. Как будто не с ним.

Райан так и гнал на пятой скорости. Вслед летели протяжные злобные гудки. Хенрик Эвальд мог обосраться и обозлиться на весь мир — на подставной тачке укатил Ландрас с раненым Дюрком, а остальные свиньи набились в трак мексикашки Темворса. Неизвестно, в полном ли составе. Неизвестно, с деньгами ли.

У старика Хенрика прихватит сердце. Он хотел стрясти долг с процентами, но получил кровавую русскую баню.

— Я сдохну, — голос Бертольда содрогался от рыданий. Слёзы чертили мокрые дорожки по щекам. — Я, нахуй, сдохну!

Он всхлипнул, ударился головой об окно и сполз вниз, лбом упираясь в торпеду. Испариной прошибало всё тело сразу.

Матёрый дядя Хью обычно не испытывал жалости в той мере, которую можно назвать душераздирающей. Но раненый в плечо парень, даже не доросший до тупого американского совершеннолетия, вызывал именно эту жрущую жалость — не у дядюшки Хью, но у Райана. Райан помнил кухню мамы, её тушёное мясо и цветник на заднем дворе их домика в Мадисоне. Райан понимал пацана, который корчился на пассажирском, истекая кровью, и боялся за плёвое ранение так, будто пробили лёгкие насквозь.

— Кто сказал, что ты сдохнешь? — Райан положил руку на спину Бертольда, слегка потряс его, не отвлекаясь от дороги. Он хотел ударить его по башке. Выбить всю эту дурь. — Кто здесь такое сказал, а?!

И Райан срывался, кричал от паники, злости, желания быстрее доехать до квартиры врача и засунуть эту рыдающую морду в руки профессионала. Чтобы понял: это всё хуйня. Будешь жить, и лучше всех.

— Мне так страшно! — скулил Бертольд в пол. Сопли и слёзы стекали туда же, вместе с кровью. — Мне так страшно… Блять, мужик, скажи своё имя!.. Я не хочу… Не хочу…

Бертольд жадно глотал воздух, моргал мокрыми ресницами, и смотреть на него очень больно.

Райан забыл своё имя. Он видел бесконечную серую дорогу, и помнил сейчас только вычурное имя своего напарника. Бертольд бредил. Бертольд утекал из этой реальности, до ужаса напуганный и с одним только желанием. И руль в руках казался неповоротливым, когда мягкая сторона души умоляла нарушить главное правило.

— Райан! Я Райан!

— Не бросай меня, Райан.

Бертольд взвыл последний раз и замолк, закашлявшись, согнувшись совсем к низу. Блевал желчью, рыдал и изодрал собственные губы в кровь, надеясь убежать от жгучей боли. Ему стало легче, надеялся Райан. Глупый парень; бросать его на дорогу — всё равно, что добровольно сдаться копам.

— Мы едем к мяснику, Бертольд. Слышишь меня? Сейчас подлатают тебя и как новый будешь.

Плана, если всё будет не по плану, не было. Сочиняли на ходу. Пьетрен только и успел шмальнуть в воздух, вызвать тележку. Всё, что в его полномочиях. Райан услышал этот выстрел у себя за спиной, когда уже кинул Бертольда в машину и прыгнул за руль — старый волк, скорее всего, увидел их раньше двух громил, вовлечённых в пальбу внутри казино. Флаг красный — пиздой план пошёл. Сматываемся. И именно Пьетрен будет рассказывать Бате всю правду. Самую неприглядную, от которой у старого заклинит сердце. Может, он расценит всё по-своему: Дюрок стушевался и решено было прибить. Труп забираем с собой и прячем от копов.

Но про «может» Райан не хотел думать. С папой Хенриком каждый поговорит лично. Папа Хенрик говорил с Райаном наедине. Не доверял Бертольду, видел насквозь, что не фартовый он, несчастье для новой команды. Старика уверяли в обратном: я воспитываю молодёжь под себя, всё будет окай. Кто-то из них был прав.

«А счастье будет, если есть в душе покой».***

***

Бертольд только выглядел худым и лёгким. Райан взвалил его на себя, перекинув здоровую руку за спину, и потащил вверх по лестнице. Один пролёт, второй. Обшарпанная дверь предстала перед глазами безликим полотном — Райан колотил по дереву со всей силы, в мыслях отсчитывая прошедшие секунды. Один-два-три-тридцать. Тридцать один. Слышится осторожное шарканье резиновых тапок.

— Кто там? — приглушённо отозвалось с той стороны. Сонным, ничего не понимающим голосом.

Переклинило злостью. Конечно, что ещё мог делать их доверенный врач, кроме как спать. Райан со всей силы ударил в дверь и почти заорал:

— От Эвальда, блять! Свинобаза!

Хезер тут же завозилась и быстро открыла дверь. Ни один из Эвальдов не предупреждал её, что среди ночи в квартиру завалится Райан с тушкой какого-то пацана наперевес. С ужасно злой мордой, вонючий, взмыленный. Отпихнул от порога, сам понёс тело куда надо.

— Что за хуйня? — Хезер вошла в рабочий кабинет — «операционную» — от названия здесь только стол и синие жалюзи на окнах.

— А ты не видишь? Или тебе на пальцах показать?

Пацан и вправду хреново выглядел. Побледнел, мычал что-то нечленораздельно, катался свободно по кушетке — явно нихрена уже не соображал.

— Ох, блять, — вздохнула тяжело Хезер и тут же забегала. Рыскала по шкафам, шуршала пакетиками с инструментом, параллельно успела помыть руки и натянуть перчатки. — Раздевай его.

Бертольд сопротивлялся. Чувствовал боль, пытался закрыться; Райан снял с него пиджак, стараясь сделать это аккуратно, но с рубашкой уже церемониться не стал — просто сорвал все пуговицы, выдернул из брюк, швырнул на пол. Быстро отстегнул кобуру и отложил на подоконник. Хезер вернулась со шприцом в руке, забралась сверху на изворотливую тушу, села на ноги. Кивнула Райану — прижми его сверху.

И Райан навалился, прижал грудь коленом, удержал правую руку. Хезер воткнула шприц в вену и что-то вкачала внутрь — новокаин или морфин.