— Мы поедем на пляж, Хью? — Бертольд отлип от окна, но только чтобы обратиться к Хью с вопросом.

Эл-Эй для Хью — золотая жила. Этот яркий город он знал лучше самого себя, заученных фраз тюремщиков и матушкиного рецепта печёного мяса. Как мать, кстати, в Эл-Эй никто не умел готовить. Это Хью тоже знал, хранив бережно внутри вкус того самого «фирменного блюда мамы».

Линкольн въехал на парковку у пляжа, чистого и немноголюдного, непременно привлёк взгляд охранника: звезда пожаловала? Или просто дядя-толстосум? На самом деле — лишь случайные воры, и никому лучше об этом не знать. Бертольд резво выпрыгнул из машины навстречу жаре, пока Хью возился с парковочным талоном и своими вещами. Надел тёмные очки и раскинул руки в стороны, вытянулся ближе к солнцу — счастливая собачонка, радовалась совсем нелепо. Хью за спиной хлопнул дверью. Бертольд обернулся; веснушек на его лице, казалось, прибавлялось с каждым днём.

Они пошли вдоль по набережной.

— Знаю тут неподалёку хорошую жральню, — рассказывал Хью. Бертольд на его глазах снял рубашку и остался в майке. Худые плечи также усыпаны веснушками. Интересно. — Ценник хороший. Жрачка вкусная. И подкинуть чего из-под прилавка могут.

«Из-под прилавка» — это Бертольд не в настроении. Изредка покупал и перепродавал за дорого — бывало, но чтобы самому — как-то не хотелось. Есть что-то полегче белого порошочка, излюбленного местными звёздами, а цена кусалась, и Хью едва ли станет платить за голодранца.

— Я не собираюсь сегодня нюхать.

— Ну, а я не курю за рулём. Так, к слову. Тебе полезно знать то, о чём дешёвый мир не подозревает.

Ясен хуй — полезно. Но внутреннего ребёнка Бертольда не интересовали взрослые штучки. Морской воздух опьянял лучше любого наркотика — разве Хью на это всё равно? Или он вырос в Эл-Эй, в богатой семье, а потом пошёл воровать по принципу «просто догнаться»? Или приехал сюда вообще с другого штата. Многое хотелось узнать; предостерегал голос Хенрика, оставшийся в голове Бертольда с собрания на свинобазе. Никаких разговоров о жизни. Только о работе или сиськах с экрана — если совсем скучно стало.

Бертольд снял обувь и опустил босые ступни в белый песок. Он не мог поверить, что чувствовал так много эмоций от, казалось, банальных вещей. Не надо думать о мокрухе. Русских в казино, расстрелянных на поле бутылках, морде Лакомба, нечитаемой в своей скрытой злобе. Хью спустился с набережной и любовался юным напарником. Как подставлял плечи солнцу, смешно щурился под стёклами очков и убегал от прибоя. Был бы с собой фотик — сделал бы эти фотки. Он бы хотел эти фотки.

Океан унесёт всю дурь под воду.

К вечеру Бертольда подбрасывали до хаты. Он возвращался домой, раздевался, брал апельсин из ящика — ящик перенёс в комнату, поставил на стул, на котором до сих пор висела рубашка Ганса. И ел под кислую передачу с телека. Радость сменялась грустью. С утра наоборот: грусть на радость. Так по кругу, ебучее колесо Сансары. Неделя не хотела заканчиваться, всё тянулась как «Друзья» на NBC. Бертольд без интереса наблюдал за этим сериалом; больше на фон, разгрузить голову. Пососать апельсиновые дольки, размыслить о насущном.

Хью внимания уделял куда больше, чем Ганс, думал Бертольд. Они не всегда находили темы для разговоров, да и смотрелись как отец с сыном — не наставник и протеже. Но рядом с ним хорошо и спокойно, и Бертольд ловил себя на неприятной мысли, что ему подобного более чем достаточно, чтобы довериться на все сто процентов, словно наивному дураку. Хью заинтересован в его карьере. Ганс — не особо. Приоткрыл эту дверь, а дальше как-нибудь сам. Может, вспомню о тебе, когда в очередной раз хер зачешется.

Бертольд заметил, что бездумно ломал апельсиновые дольки на две половинки. Они рассыпались сочной мякотью на изломе.

В одном он уверен: Хью снова приедет завтра. Будем стрелять, где-нибудь жрать и посмотрим на очень красивые места. Много интересных мест он знал. Весь Чайнатаун, полный своеобразной азиатской культуры: маленьких, тесных до ужаса пёстрых магазинчиков с иероглифами, китайцев, туристов с ними вперемешку, запахов восточной кухни. Но Бертольд смотрел на азиатскую суету и тянулся к пляжу в Малибу — вновь и вновь.

Две половинки. Два огня. Красавчик Ганс и громила Хью.

«Узнать бы его имя», — Бертольд закинул в рот ту половинку, что сжимал пальцами правой руки.

«Увидеть бы как-нибудь Ганса», — и заел левой.

Если бы Хью не тащил за собой тюремный душман — женщины бы вешались кучей. У него выразительная внешность какого-нибудь плохого парня из кино. Типичный американец, влюбляющий в себя с первого взгляда: у меня зализанные в причёску чёрные волосы, голубые глаза и очень милый взгляд из-под бровей. Я такой мощный, что могу выносить быдло на улицах пачками. Я ношу золотые часы, я очень богат, красив и обходителен.

Только я сидел несколько раз и не работаю по графику пять-два. Плавающий, понимаешь, график. Когда мой Папа захочет. Да и вообще — иди-ка ты подальше. С двух рук зашибить могу. Угадай с какой.

Нахуй апельсины. Бертольд поднял с пола джинсы и достал сигареты. Вытянул из-под кровати банку с окурками. Поставил себе на живот, смотрел мимо, стараясь въехать в происходящее на экране. И вспоминал рекомендацию приглашённых в школу пожарных Сакраменто, что курить в кровати так себе идея.

Хью, наверное, тоже срал на рекомендации федералов. В прямом смысле, сидя за решёткой.

Этой ночью трудно решить, кого представлять рядом с собой в кровати.

Медленнее всего тянулся понедельник. Вязким дёгтем. Той чернотой, осевшей внутри.

Бертольд надел костюм с выпускного. Стряхнул пыль с плеч, поправил галстук, проверил карманы — не завалялось ли чего с тех лет. Он выглядел как школьник. До сих пор. Смешно и нелепо; не вписывался в кучу амбалов, самый заметный из них, мелкий и худой. В этой толпе разношёрстных пород дюрки, яркие рыжие свиньи, выделялись пуще других. И Хенрик намекнул на это. Я тебя, шкет, уберу. Не скажу Хью, но обязательно пущу на мясо. Сделаю так, чтобы ты сам попал в мясорубку.

Кольцо на среднем пальце так и сияло неизвестной латинской пословицей. Прошло с ним ограбление ломбарда, переезд в Эл-Эй и принятие на свинобазу. Бертольд поцеловал его перед зеркалом, расчесался и вышел из квартиры.

Хью спокоен. Слушал музыку, покачивал головой в такт. Бертольд сел в его машину, застал водителя со здоровенным стаканом из Wendy’s. Посмотрел на губы, сомкнувшиеся вокруг трубочки.

— Будешь? — предложил вместо приветствия. — Я ещё картошки купил.

Бертольду показалось — или ему подмигнули? В подстаканнике лежала средняя картошка в упаковке с улыбающейся девочкой.

У Хью всегда всё хорошо. О чём бы ему беспокоиться? Не первый раз. И не последний уж точно.

— Давай.

Это был апельсиновый сок. Кислота осталась во рту до самого момента «икс» — апельсиновая, рыжая как закат, веснушки на морде, поросята дюрков.

***

У русских развалилась страна. Они были злыми, как ебучие шершни. И в это гнездо не следовало соваться.

Внутри русская музыка играла громко. Торжественно, задорно, весело. Проигрыш на пианино — и вкрадчивый женский голос звучал на всё казино.

«Мне надоело петь про эту заграницу!..»

Бертольд чувствовал себя зомби; бежал за широкой фигурой Хью — Ландраса — а он наперёд знал эту историю. Красный свет падал на чёрный пиджак. За спиной Лакомб с Беркширом начали палить по стеклянным вставкам дверей. Лопалось оглушительно стекло. Как бутылочное. Как чья-то бритая башка. Рассыпалось изумрудными осколками, а народ начинал медленно соображать.

В фильмах грабители кричат: «Всем лечь на пол! Это ограбление!». И массовка послушно ложится на пол. Закрывает ручками головку и терпеливо ждёт копов.

В реальности орали отборным матом, надрывая глотки до противного першения. Звуки смешивались в один адский крик: визжали молодые подружки богатых жиробасов; жиробасы орали такими же отборными матюками, обещая грохнуть каждого из этих клоунов, крутилась русская попса на фоне.