Сел Бертольд назад. Поздоровался неловким «хай», задумался, стоило ли вообще так делать. В машине только он — и тот самый дядюшка Хью. Ну и жопа.

Хью чуть опустил зеркало, чтобы разглядеть бесценное выражение паники на лице нового протеже: сидел, вроде ничего особенного, а взгляд бегал то по салону, то цеплялся за лицо. Руки в карманах куртки, ноги сведены. Ну и пугливый же щенок. Ну и ничего же страшного, всего один раз, пройти боевое крещение, — и как по маслу. Зеркало Хью вернул на место. Всё так же, избегая прямого контакта, повернул ключ зажигания. Линкольн затарахтел.

— Ну, и тебе привет, — сказал он, выводя машину на дорогу. — Апельсиновый барон слёзно просил за твою тушку… Как там тебя?

Бертольд не представлялся ранее. Ганс, наверное, должен был это сделать за него.

— Бертольд.

— Хуясе, — ёмко прокомментировал Хью. Немцы внедряли в штат немцев, давно такого не было. — Зови меня просто Хью.

Что Бертольд запомнил из своего часового позора в ресторане, это один бесполезный факт: никто из главных не упоминал имени Хью. Кроме Ганса. Дядюшка Хью. Не мог он называться таким именем; странное чувство подталкивало ткнуть пальцем в небо:

— Но это не твоё имя.

Ганс мог наговорить лишнего, и Хью ему поэтому не доверял от слова совсем, однако с годами старшие Эвальды всё настойчивее пихали джуниора во все дыры. Это их решение, вводить бестолкового Ганса в курс дела, но Хью мнения не менял: не буду я с ним работать, если вы оба уйдёте. Дурной он. Без мозгов. Пусть свою команду собирает, а я в Мексику под пальмой жить.

С апельсинов Хью смеялся. Но молчал об этом. Рыжий шнырь на задних сидениях впечатление производил куда более приятное, чем Ганс.

— А ты, мальчик из Сакраменто, очень догадливый. Мы работаем без имён. Но твоё я уже забыл, так что можешь не париться, Баптист.

Сложное немецкое имя из головы вылетело моментально, едва прозвучало в душном салоне. Бертольд подумал, что мог бы сократить фамилию по первой букве, и всем сразу оно запомнится — американское и простое:

— Окей. Зови меня Эш. Так лучше?

— Намного.

Они выехали на пустые утренние улочки, и Хью ужасно захотелось потрындеть. Он включил радио — какая-то передача «нахрен всеми забытые песни из восьмидесятых» — пощёлкал пальцами в такт мелодии, обернулся ненадолго к Бертольду. Бертольд в это время смотрел на его короткий орлиный нос и классические «рэй-бэны».

— Ты знаешь, Эш, самое главное в нашей работе — позволить себе стать чуточку психопатом, — Хью называл грабёж не иначе как работой; так всем легче жить. — В нужный момент приказать мозгу: «эй, чувак, нам надо шмальнуть по той бабёнке за кассой — сейчас она нажмёт на кнопку сигналки».

Бертольд машинально, и сам того не желая, закутывался в куртку, несмотря на духоту в машине и на улице. Чёртовы нервы. Чёртов уголовник за рулём, совершенно спокойно втирающий о криминале.

— Ты любишь мокруху?

— Нет. Какая, нахер, мокруха? Просто над головой — чтобы контузило. Звук выстрела, знаешь, действует как международный язык. Все понимают.

Ганс тоже говорил что-то похожее. Про «Беретту» маленького калибра и корейский магазин. Вот с кого слизывал образ — с товарища своего дедушки. Они все связаны: здоровый орёл Хью, папашка Ганса («крысиный хвост на затылке»), подвижный облысевший дед. И сам Ганс — прихвостень прихвостней. Наверняка тёрся рядом с Хью и впитывал его повадки как губка.

— Ага. Я стрелять не умею, — равнодушно ответил Бертольд, сгорбился и опустил руки на колени.

— Ну пиздец, а я же сразу не догадался, правда? — на удивление, Хью печальное объявление рассмешило. — Ганс рассказывал, чего стоишь. Знаю я, что ты шныпарь, но ничего, с двух рук стрелять научу.

С двух рук палить по несчастным кассирам — только этого в жизни не хватало. Но ничья жизнь не стоит брюликов или шуршащих долларов, это правильные мысли. Страховка всё украденное покроет.

Дядя Хью страшный только на первый взгляд. На самом деле опытный вор, немного свой в доску, немного островат на язык. Свою задачу, дать цыплёнку почувствовать себя взрослым, выполнил — Бертольд немного расслабился и перестал теребить зажигалку в кармане куртки. Увлечённо слушал трындёж и рассматривал пролетающие мимо машины.

Сначала было яйцо. Только потом — курица.

За городом, на довольно одинокой лесистой местности, в нескольких милях от фермерского поселения их встретил огромный комплекс: три ангара, склады и парковка для хозяйственной техники, даже один накрытый брезентом трактор имелся в наличии. Хью завёл Линкольн в широкие ворота, оградившие всё это великолепие, а Бертольд прилип к окну, и что-то в этом было не так. Это какие-то фермы? Просто помещения под аренду?

Но нет. Всё было хуже. Машину Хью оставил между одним из ангаров и маленьким домиком, больше похожим на коробку — административное здание. Бертольд беспокойно вышел из машины. Они здесь не единственные. Ещё две машины рядом. Небо затягивалось серыми тучами на фоне голубого. Металлические коконы возвышались перед грязными облаками.

— Это что? — осторожно спросил Бертольд по дороге к администрации. Он крутил головой и пытался совладать с собой. — Мы где?

— Свинобаза, — ответил Хью.

У Бертольда по всему телу вылезли мурашки. Вещих снов не бывает, правда же? И никаких свиней там давно не содержится, и Ларри в форме легавых не поджидает, готовый скормить голодной толпе?

Бертольд считал себя взрослым. По крайней мере, взял себя в руки и пошёл за новоизбранным напарником, хотя перестать думать о тревожном совпадении не мог.

В зале для совещаний, буквально на десяток мест, толпились такие же, как и Хью, уголовники. Реагировали холодно, смотрели с неприязнью, но видно, что трогать не собирались — парень пришёл вместе с Хью, его лучше не дразнить. Среди них Бертольд увидел ещё одно знакомое лицо: жабьи глаза, седые усики над губой, костлявые наркоманские руки; этот мужик сидел рядом с Хью в Wendy’s, очень дёрганый тип. Вблизи оказался хуже, чем казалось из-за прилавка.

Жаба охотно включался в общий разговор. Его слушали и слышали.

«Тоже авторитет», — казалось Бертольду. Не такой важный, как дядя Хью, но весомый в этой своре.

Как стало понятно, ждали последние звенья — Хенрика с сыном. Те опаздывали, намеренно или же нет, но ожидание тянулось хуже, чем понимание происходящего. Бертольд, ничем никогда не выделяющийся, встал на большой криминальный путь. Это считалось за достижение. То, чем гордились в определённых кругах, напыщенно хлопая себя по груди. Да и стоило, по сути, немного. Однако, чем больше думаешь — тем хреновее спишь.

Хенрик передвигался с тростью и довольно резво, но рядом всё равно маячил сын, готовый придержать за локоть. Сегодня без хвоста, просто убрал волосы ободком-пружинкой, и у Бертольда оно почти вызвало смешок. Такой весь из себя фраер, косил под молодого, но самому уже сорокет минимум. Размытая картина в голове, касательно личностей Эвальдов, приобретала чёткость. Старший из всех, Хенрик, их всех тут ставил ниже себя — видно в едком взгляде на собравшуюся толпу оболтусов. Я ваш наниматель, а вы только выполняете работу, получаете свою долю и не выёбываетесь. Песок из жопы сыпался, но за место держался как за священный Грааль — и Бертольд старика понимал.

Сын — Хайнц — козлячья морда. С таким подбородком, каким можно орехи колоть, и почти военной выправкой; стоял около маркерной доски как на службе. Ганс во многом похож на отца. Не касательно поведения, но внешности как минимум. Хайнц за ними следил. Всматривался в небритые морды, читал насквозь, знал грязные мыслишки заранее. Человек на подскоке старшего из Эвальдов.

И Хью, чьё настоящее имя оставалось загадкой. Свита Хенрика Эвальда, в которую не включался Ганс, оборвыш под ногами, — но по его ли рекомендации Бертольд сидел здесь, в администрации обезличенной фермы? Или сам Хью тыкнул пальцем — вот он мне нравится. Ощущать себя зацепленным на крючок, а не рыбаком, очень боязно. Но наживка уже проглочена. Адиос, амигос.