Но, оказалось, крышка не была прибита. Ганс снял её, и содержимое вспыхнуло в глазах ярким рыжим пятном — почти как восход над Эл-Эй. Это апельсины. Крупные яркие апельсины, пахнущие свежим цитрусом. Все как один ровные, без помятых бочков. Бертольд пялился — ничего не понимал, но радовался в душе как ребёнок. Не бутылка виски, не безделушка вроде зажигалки или портсигара, а ящик свежих фруктов.

— Разгрузили ночью судно. А они, оказывается, всё в апельсинах везли, — объяснил Ганс, внимательно наблюдая за расцветающим лицом Бертольда.

Сон как рукой сняло. Бертольд рассмеялся, обнажая улыбкой дёсна, и прикрыл рот рукой:

— Блять, ты ёбнутый. Какие, нахуй, апельсины?

— Ты тоже рыжий.

Это было романтично?

Бертольд засмущался. Ему хотелось бы спросить слишком много: что между ними происходит, почему Ганс появляется так редко, но обязательно с каким-нибудь сюрпризом, и что случилось в понтовом немецком ресторане его деда. Но Бертольд произнёс совсем другое, совсем скромное:

— Останешься?

Ганс посмотрел на сонное лицо Бертольда, залитое восходящим солнцем. Он чуть щурился, поднимая подбородок, а глаза становились ярко-каштановыми в отблесках света. Сомнений не было:

— Останусь. Пошли.

Ужасно хотелось спать. Ужасно хотелось избавиться от кошмаров, найти покровителя, который схватит за руку и не даст провалиться в тёмную дыру к голодным свиньям, к Ларри в форме копа, к туалету и упавшему ножу (этот звон преследовал по пути), признанию своей слабости, зависимости, нужды. Переключить с «зеро» на «окай». Бертольд на ватных ногах прошёл в мрачную спальню, отпихнул лежащие у порога вещи, посмотрел на Ганса. Ганс снял джинсовку, кинул на стул — к своей же рубашке. Что-то заставило остановиться.

Но сразу отпустило. Под одеждой Ганс Эвальд, чей-то примерный сын, ничуть не хуже, чем казалось ранее. Длинный, с крепкой загорелой грудью, выступающими мышцами живота, скользящими плавной линией под резинку трусов, и плотными ногами. Не перекачанный урод с зала, что стало в последнее время модно. Нет, он занимался совсем другим. Разгружал ящики или реставрировал свой Понтиак сам, с нуля. Не выглядел как идеальный мужчина с рекламы Кельвин Кляйн. Тем Бертольду и понравился, что он без доли смущения уложил своё тощее тело в постель и пригласил к себе.

— Я тоже хочу спать, чувак, — Ганс лёг рядом. Лицом к лицу — можно уловить горячее дыхание на губах.

— Давай поговорим потом, — ответил Бертольд. Сонный и с прикрытыми глазами.

Ганс погладил Бертольда по веснушчатой щеке. И поцеловал, притягивая к себе. Апельсины остались на кухне.

***

— Мне сегодня в три утра набрали. Говорят, мол, пиздуй на точку, товар приехал. Манзиковать не стали, продукт действительно довезли. Но они его, сука, распихали по апельсинам. Килограммы порошка в тонне апельсинов! Куда мне, бля, сбывать тонну апельсинов?

Бертольд, отходя от сна, почувствовал, что снова всё не так: он поперёк кровати, и под правой щекой вполне себе живой и тёплый человеческий живот — шевелился при вдохе-выдохе.

— Да иди нахуй. У нас весь склад до потолка в апельсинах. Всё воняет апельсином. Я нажрался апельсинов — теперь срать неделю ими буду.

Открывать глаза не хотелось. Ещё послушать надменный голос Ганса, лёжа на его мягком пузе.

— Так езжай и забери. Хоть всё увезти можешь. Меня никто не предупредил, что это будут сраные апельсины. Обычно привозят чистоганом. А тут на-нах — загадочка тебе, юный Эвальд. Как раскидать по Калифорнии апельсины и не спалиться, что нихуя ты не поставщик. Окай. Я не у себя. Завтра буду. Бывай.

Только когда трубка шлёпнулась на тумбочку, Бертольд открыл глаза. Ганс вольготно развалился на подушке; под головой действительно он, его светлые волосы на животе и мягкая кожа. Из окна видно: солнце уже высоко, небо примерило обычный голубой цвет — сменило с апельсинового.

— Сколько я спал? — всё-таки Бертольд засмущался, поднялся и сел на согнутые колени.

Ганс сразу же вытянулся, хрустя позвоночником.

— Много. Я пожрать успел сварганить.

И ткнул сидящего в пупок. Бертольд механически согнулся.

— Сходи поешь. Худой, как модель с туалетного журнала.

Бертольд протёр глаза, жирный нос, рот с подсохшей кожей в уголках; встал, переваливаясь через ноги Ганса, и пошёл на кухню. Ящик с апельсинами стоял уже в углу, прикрытый полотенцем, на заляпанной нагаром плите сковородка, под крышкой — добрая порция яичницы с консервированной ветчиной. И турка с кофе. Хозяйка квартиры говорила при заселении: оставили кофе, можешь варить. Бертольд не варил. У Бертольда на каждый день есть мексиканский завтрак — сигарета и вода.

Странно видеть в своей конуре еду. Не изысканное блюдо, конечно, Ганс готовил из остатков в холодильнике, но этим реально набить желудок и не сдохнуть от проблем с пищеварением. Бертольд посмотрел ещё недолго на остывшее блюдо, нашёл зажигалку на подоконнике и зажёг конфорку. Запахло жареным.

Апельсины оказались вкусными. Чистились с трудом, но под кожурой дольки сочные и сладкие — как Бертольд любил в детстве, на Рождество. В комнате Ганс снова разговаривал по телефону. Решал судьбу блядской тонны цитрусов — ну и анекдот. Специально забрал ящик, привёз сюда и не побоялся заявиться с утра пораньше.

Наверное, так звёзды сложились.

Потом Ганс сам пришёл на кухню, когда наевшийся Бертольд уже без интереса ковырял остатки яичницы вилкой. Сел рядом, немного раздражённый; спрашивай что хочешь, Бертольд. С апельсинов смеётся уже весь штат.

Бертольд и спросил:

— Что между нами происходит? Это отношения?

Такой вопрос, который следовало задать ещё давно, он летал между ними на парковке у школы. Ганс посмеялся, не поднимая взгляда, покрутил перстень на пальце. Бертольд сидел напротив, а взгляд его невольно падал на прикрытый ящик.

— Ты мне приятен, чувак, — теперь Ганс вскинулся, поставил локоть на стол и подпёр рукой подбородок. — Я не хочу причислять это к какой-то категории, понимаешь? Отношения там, свидания, любовь. Ты просто честен со мной, не мутишь там какую-то бадягу на стороне, не пытаешься наебать. Я таких людей люблю — и целовать их приятнее, чем королеву выпускного, которой ты нужен только из-за крутой тачки. Ловишь?

«Я подставил человека, чтобы узнать тебя поближе, потому что ты мне понравился, Ганс. Я шёл вскрывать машины и нападать на ломбард, но мне было ужасно страшно, и не надо этого вовсе, каких-то громких нападений — но я шёл вперёд потому, что ты был рядом».

Яичница вдруг стала блеклой и безвкусной, но Бертольд совсем не подал виду. Он улыбнулся, кокетливо стреляя глазками:

— Ловлю.

— И Хью ты за это понравился. Какой ещё смелый ублюдок расскажет историю про мешок картошки? Только ты. Так что скоро на первое дело пойдёшь.

Теперь уже совсем-совсем по-серьёзному, с пушками и музыкой, прямо как в боевиках. Бертольд не думал, что у него есть шанс отказаться — это лёгкие деньги. Всего лишь перетерпеть страх и не дрейфить перед старшим. Перед покровителем.

За аренду надо платить, и детские мечты о всех деньгах этого мира ещё теплились глубоко внутри. Поэтому Бертольд быстро перекатился от сопливых сожалений к жажде наживы.

— Хью мужик хороший. Не покровительствует слишком сильно, как над любовницей, но и не ставит ни во что.

Потом Ганс хрустнул пальцами и добавил:

— Бате Хью нравится. И деду тоже. А понравишься Хью — понравишься и им.

Привилегии — это всегда хорошо. Бертольд закинул в рот кусок остывшей яичницы, закусил задумчиво вилку.

— А что грабить-то?

— Казино.

В казино и настучать по башке могут. Не то чтобы Бертольд испугался заранее, желая убежать в другой город и скрыться на несколько лет, лишь бы не нашли незнакомые мафиозники. Естественный мандраж перед неизвестным, а скоро — понятие растяжимое. У Ганса оно могло сложиться в бесчисленные месяцы. Но не время важно; названный дядей Хью уголовник доверия у Бертольда не вызывал. Его насмешливое грубое лицо, крепкие руки с обилием наколок, стеклянный взгляд — и вот кто пугал сильнее, чем перспектива быть пристреленным. Непонятный, нечистый человек. Про таких говорят — скелеты в шкафу — и у Хью их предостаточно.