Темп сбавлен. Чарльз останавливается в нескольких шагах от машины и качает головой. Вдаваться в подробности и расспрашивать о сестре кажется мне чем-то нетактичным. Но Чарльз не жалуется и щерится. Даже если задуматься о фальши этой улыбки, трудно понять, как он справляется с болью от воспоминаний.

— Ладно, давай уже начнем это увлекательное приключение, — с разгону запрыгивает на место у водителя.

Чтобы не нагонять гнусавости, молча сажусь за руль. Теперь нас двое в машине, что так непривычно; желудок сжимается, и я болезненно хмурюсь. Кажется, Чарльз замечает это и даже готовится прокомментировать, но будто в ожидании чего-то еще смыкает рот.

Выворачиваю руль, меняя курс на восток. Карта местности настойчиво шепчет мне, что путь выдастся не короткий, но Чарльз прав и отказываться я не собираюсь — все равно спешить некуда.

— Почему ты так легко согласилась помочь?

— Я и не соглашалась, — поправляю зеркало заднего вида. — Возможно, в какой-то момент мне это надоест и я свалю куда подальше. Возможно, дойду с тобой до конца. Я бы не хотела подставляться ради незнакомца, но в то же время моя жизнь сейчас настолько однодневная, что я готова пойти на все, лишь бы встряхнуться.

Чарльз судорожно вздыхает и качает головой.

— Ты не из общительных.

— Угу.

— А что насчет Волков? Помнишь, ты сказала, что встречалась с ними?

— Угу.

— Расскажешь подробности?

Дорога выдается долгой. Пробивающийся из открытых окон бархат чистого и нежного дыхания ветра блаженно прикасается к лицу. Проникает в голову, проветривает череп, высвобождая все тревоги; а чего мне бояться-то?

— Несколько лет назад, когда я была мелкой, они напали на нас с отцом. Вот и все подробности.

Чарльз как-то недовольно мотает головой и стремится прозвучать как можно мягче, хотя доносятся его слова искусственно, пресно.

— А что стало с отцом?

Лениво потягиваюсь, не отрывая левую руку от руля.

— Я тебе что, автобиографию зачитывать буду? А может, мне еще точные дату и время рождения сказать?

Выдерживаю на себе невеселое выражение, явленное в соответствии с природой закомуристых вопросов — беззадумчивое любопытство и дальнейшее сожаление. Правду говорят, истории свойственно повторяться.

— Ничего особенного, — вздыхаю. — Мертв.

Не расхрабривается на что-то еще. И мы замолкаем, думая каждый о своем. Не проезжаем и версты, а меня полонит познабливание. Хочется верить, что я не усну прямо за рулем, но для этого мне нужно отвлечься.

Чарльз смотрит куда-то вдаль. Задумчиво, осмысленно.

— О чем задумался?

— О сестре. Вот ты, Челси, долгое время была предоставлена сама себе. С тобой приключилось, наверное, столько дерьма. Даже больше, чем сам Стивен Кинг описал во всех своих книгах вместе взятых. Мне страшно, что она повидала не меньше твоего, и после всего увиденного спасение так и не наступило. Я не справился.

Не отрываясь от дороги, кладу правую руку поверх плеча парня, чем заставляю его посмотреть на себя.

Хочется сказать, что не все такие же «умные», как я, и его сестра удачливее меня и не стала бы влезать во всякие передряги; она наверняка нашла укрытие, где преданно дожидается брата и не суется в самое сердца творящейся вокруг херни… Просто смиренно ждет.

— Невозможно спасти всех. Как бы грустно ни прозвучало, а это так. Ты пытался ее защитить, был с ней до последнего. Ты клевый парень, которому хватило духу взять такую ответственность на себя.

— Хотелось бы верить в свою клевость. Но этот провал стоил жизни моей семьи, — внезапно его лицо обретает радостные черты, и Чарльз растекается мыслью по древу: — Можно просто Чарли.

Озаряю его легкой, неуверенной улыбкой: после мрачных разговоров позитивные мысли кажутся неправильными.

— У нас пока что не настолько высокий уровень доверия, Чарльз.

Чарльз даже не уходит от прежней тематики; смотрит на меня самым чистым, светлым взглядом и флегматично сотрясает воздух:

— Больше пяти лет назад наши родители погибли у меня на глазах. Были сожраны. С тех пор я единственный, кто о нас обоих заботится. Она была еще совсем ребенком и даже не помнила ни матери, ни отца. Ей едва ли два годика исполнилось. Родителей рядом никогда не было; они ходили на вылазки, пока я сидел с сестрой. В какой-то момент пришлось покинуть наше убежище. Было слишком много ходячих, родители изнемогали от усталости, а я носился с сестренкой. Короче, когда мать укусили, отец пытался ей помочь… Его тоже укусили. А я бежал. Бежал с ребенком на руках, оглядываясь на то, как эти твари жрут наших родителей.

Приступ душевной боли стягивает мышцы лица, Чарльз перекашивает губы

— Ты все равно молодец, Чарльз. Сумел собрать волю в кулак, взять ответственность о ком-то, кроме себя, и все еще не сдался. Не думаю, что смогла бы поступить так же.

— Да… Ладно, давай о чем-нибудь позитивном. Что планируешь делать потом?

— Потом?

— Ну, когда поможешь мне. Поедешь и дальше странствовать по миру?

— Не знаю и знать не хочу. Я люблю импровизировать, — внимание привлекает указатель расхода топлива, который вдруг загорается. — Кстати, надеюсь ты не против, если мы для начала подзаправимся.

— Валяй.

Останавливаемся возле магазина на заправке. Выхватываю из-под сидения свой рюкзак и прежде, чем открыть дверцу авто, зачитываю жирную черную надпись на входе магазинчика.

— Не мертвые, открывать внутри, — удивленно приподнимаю брови, словно сама задаюсь вопросом, что только что прочитала.

— Не открывать, мертвые внутри, — поправляет меня Чарльз, довольно усмехаясь.

Пропускаю мимо ушей исправление и достаю нож.

— Можешь залить топливо в бензобак, пока я осмотрюсь?

Чарльз недовольно причмокивает, когда я пытаюсь взломать дверной замок при помощи найденной скрепки.

— Погоди, серьезно? Там могут быть ходячие или чего хуже.

Не отрываюсь от замка, и когда скрепка гнется под моим напором, изрекаю гору брани. Но нехватку терпения я стараюсь держать при себе, чтобы не сорваться на Чарльза.

— И что?

— Идти туда одной… Ты бы стала так рисковать?

— Я скажу тебе больше: я постоянно рискую. Наверное, поэтому все еще жива.

— И как это взаимосвязано?

— Привыкаешь постоянно находиться на грани смерти, учишься выворачиваться из любой ситуации.

Чарльз лишь хихикает, подходя к ряду бензоколонок.

— Выкрутилась. Ладно, какая у тебя марка бензина?

— АИ-95.

— Первая колонка, девяносто пятый, двадцать литров… — тараторит, снимая заправочный пистолет. — Может, лучше постоишь со мной и посмотришь, как настоящие мужчины «заводят» таких красоток, — до непристойности дико ухмыляясь, бросает взгляд на тачку.

Не могу сдержать смеха.

— Настоящий мужчина боится не справиться с заправкой машины, что просит меня проконтролировать?

— Переживаю, чтобы тебя не загрызли ходячие. Иначе я не доберусь до своей цели.

— Будь уверен, я могу за себя постоять.

Внутрь захожу медленно, втягиваю носом запах пыли и гнили продуктов. Ремни ранца натирают подмышки, затекшие ноги болят от каждого шага. Проходя по торговому залу, внимательно осматриваю стены в поисках термометра.

— Двадцать шесть градусов. Я-то думаю, чего мне так жарко, — похлопываю по свисающим с плечей рукавам кофты, которыми усердно прикрываю оголенные участки.

Я всегда ненавидела свою прихотливую кожу: быть бледной значит быстрее остальных обгорать. Иногда приходится не думать о том, как же стягивает кожу от двухминутного нахождения под солнцем — не могу же я в сорокаградусную жару ходить в накидке.

Внезапно вздрагиваю, когда по руке вместе с мурашками пробегает нечто маленькое. Приглушаю девичий визг и мигом размахиваю руками, словно окунула их в ведра с топленой смолой. Покуда сильнее нервничаю, чем при встрече с другими выжившими. Это же чертов паук! Чего греха таить, если бы у меня был выбор: оказаться взаперти с толпой ходячих или безобидным паучком, я бы выбрала первое.