Окруженный сферой испуга Рик указывает за спину.

— Дэрил, Аарон…

Мужчинам больше не нужно слов. Они кидаются со всех ног к домам, пока приехавшие вместе с отцом двое Спасителей не разобрались сами.

— Откуда? — смотрю на его замотанную рану, и тот лишь отмахивается.

— Во время готовки проехался лезвием ножа.

Наступает тишина, и сама не имеющая ни малейшего понятия, чего именно этот вопрос слетает с губ, я стараюсь вывести отца на разговор.

— Случайно?

— Ну знаешь, перепутал свою руку с палкой колбасы, — на серьезных щах изрекает он. — Лоуренс, черт возьми, конечно вышло случайно! А ты думаешь, я мог специально это сделать?

Не настаиваю на продолжении данной темы и молча кусаю губы. Через время показываются Диксон и Аарон, нагруженные переносными сумками и мешками с едой, а также оружием.

— То есть ты готовил? — ненароком изображаю улыбку и поворачиваюсь к все еще не отошедшему от «инцидента» старику.

Кивает, но не говорит.

— Для кого? Когда?

— Для нашей семьи, — хмыкает и воодушевленно выставляет руки. Спаситель кидается к фургону, из которого вынимает биту и сует ту в руку своего лидера. Отец дико ухмыляется. Подцепляет кончиком пальцев проволоку, подергивает ее и наконец указывает на Дэрила и Аарона. — Примите дары этих ушлепков, — смеется, и приказ незамедлительно приводится в исполнение. Спасители поочередно выхватывают вещи из рук александрийцев. Взгляд отца застывает на Диксоне, который всем видом кричит, что присутствие Нигана не досаждает ему.

— Я бы не против вернуть моего Дэрила… и бильярдный столик. Но, — глазеет на меня, — ради дочери я готов оставить реднека.

Ловлю на себе сосредоточенный взгляд папы; он заглядывает в душу и всем видом намекает, что желает встретить ответный зрительный контакт, но я не оказываю ему сей чести. Отказанный в очередной порции эйфории, он слегка раскисает и сбавляет тон:

— Как заботливый отец я позаботился о комфорте моих двух любимых женщин.

Подступает тугой ком, из-за которого каждый жадный вздох становится болезненным и жгучим; горло горит, как у той рыбы, что безнадежно бьется на берегу.

— Не поняла, — отзываюсь без какой-либо пестроты в речи.

— Ты же умная девочка — должна. Пока не заметил ваше с Дуайтом отсутствие, я был занят благим делом.

— Трахал жен? — выдаю буквально первую пришедшую на ум идею.

— Нет, готовил для вас с Люсиль. И если ты не хочешь лечь спать голодной, то забудешь об этих мудозвонах и сейчас же залезешь в мой грузовик.

Молча оглядываю александрийцев, задерживаясь на Рике и Дэриле. Они не чувствуют того леденящего страха; сердитость и мстивость царят на лицах каждого, и обращен весь негатив на Спасителей.

Хлопаю ресницами, недоумевая. Что он собирается еще делать? Пожать руки и попрощаться с каждым лично? Но убедиться мне не дает трещащий вопль.

— Не заставляй меня повторять, Лоуренс!

Последний раз милуюсь общиной перед покиданием ее.

***

Все взгляды прикованы только ко мне. Не то чтобы я столь важная персона в Святилище, но именно таковой невольно чувствую себя. Ведет меня на прицепе в комнату. Тихо, но я знаю, что он в раже. Отойдет он наверняка нескоро.

— Ложись спать. У тебя завтра тяжелый день, — ставит Люсиль рядом, когда сам передыхает на краю кровати. Только благодаря ее изножью бита держится в вертикальном положении.

— Тяжелый день? Неужели ты передумал?

— Тебе везет, потому что после всего утеянного тобою дерьма, я разрешу тебе возглавить отряд. Саймон присмотрит, чтобы ты не наделала глупостей.

Неспешное, будто с опаской, постукивание по металлической поверхности. Издается глухое бряканье, и дверь, словно волшебным образом, отворяется. Жирный Джо бессловесно ставит поднос с тремя неглубокими мисками и бутылью вина на тумбу и смиренно ждет дальнейших велений.

Папа выдерживает паузу, и Джо берет инициативу на себя:

— Принес ужин, как вы и просили, сэр.

Ничего не произносит. Подносит руки к лицу, сплетает пальцы, как вдруг смеется. Знающий, каким иногда Ниган бывает непредсказуемым, Спаситель на автомате делает шаг назад. И честно, по его необдуманной, но шустрой реакции создается впечатление, что в Святилище есть курсы для тренировки мгновенной реакции самозащиты.

— Черт побери! Совершенно забыл о семейном ужине. Представляешь? — вскидывает бровями при виде меня и через смех командует Джо идти дальше по своим делам.

— Я не голодна, — при слове «семейный» всплывают образы отца, меня и… биты. От последнего ежусь и скручиваю уголок куртки в некое подобие рулона, представляя его бумагой.

— На деле не очень-то вежливо в наши дни отказываться от щедрого предложения.

Помалкиваю, и хоть мысленно я бы предпочла сон, в наши дни нормальная пища — раритет. Отречься от шанса насытиться чересчур глупо.

— Идем за стол.

С запалом сервирует стол, раскладывает столовые приборы и ухмыляется. Люсиль занимает особое место, приравниваясь к живому человеку, — в плетеном кресле с разложенными у порции вилками и салфетками. Трудно сказать, правда ли отец свихнулся или ему делать нечего, как изображать безумца, который сохнет по бите. Однако, по правде говоря, своеобразность его образа придает харизмы.

Молчание затягивается, и отец это понимает.

— Ты не должна меня бояться.

Расплываюсь в довольной улыбке.

— Я не боюсь, — холодно отрезаю, наклоняю корпус и стискиваю зубы, не переставая лыбиться. — То, что я не голодна, не значит, что я боюсь тебя, — залпом добавляю, но желудок не согласен с вердиктом и предательски урчит.

— Пафосная ты сволочь, — ерошит мои волосы и грегочет, ставя перед собой миску с любимыми спагетти.

— Что ты собираешься делать с Александрией? — интересуюсь, зыркая на тянущиеся, словно лианы, длинные неяркие шторы.

Тянет носом и шепчет:

— А ты ожидаешь чего-то величественнее? — вновь сопит, откашливается и подводится к окну. Перекличка работающих Спасителей продолжает лунать, но с каждым гулом отдаляется сильнее. Они что-то тянут. Тянут в направлении склада.

— Так не может продолжаться вечно. В какой-то момент они наберутся решительности для перемен, и тогда повстания не избежать.

Шурша брюками, подходит и бесцеремонно берет за подбородок, вертит мою голову влево, вправо; некое нарастание вызывает вспышку злости от небрежного обращения. Отец выглядит не так и молодо, но бодрость и резкость движений, вопиющих об их осознанности, наталкивают на мысль, что ему не больше двадцати. Внешне ему также сложно дать больше сорока: густые черные волосы, уложенные практически недоступным гелем; кожа цвета топленого молока, на которой вырисовываются не так уж и много возрастных морщин. Охватывает внезапный стыд за саднящие раны, неухоженные ногти и впервые за долгое время чистые волосы, ниспадающие даже не каскадом спутанных локонов, а не расчесанными сосульками, на шершавую кожу плеч и выступающих ключиц.

— Им не хватит стали сама знаешь где, чтобы противиться моим людям, — кривит тонкие, но гордые губы. — Несомненно, им это надоест, но кто, будучи в своем уме, пойдет против большого и крутого меня?

— Не знаю, — спокойно и как-то неуважительно отвечаю, и уже через секунду захожусь в надменном хохоте. — Твоя самоуверенность тебя погубит. Ты же это понимаешь, так ведь?

Изучающе смеряет меня, но так же неожиданно отворачивается и демонстративно прикидывается увлеченным в работе Спасителей, что усердно перетаскивают кипы вещей александрийцев. Он будто задумался на миг, и даже его легендарная улыбка неискренна и фальшива.

Разливает по бокалам слегка пенящееся красное вино и отпивает совсем немного.

— Чтоб тебя, Челл. Используешь мои слова против меня!

Поднимаю фиал и делаю глоток, про себя отмечая кислое послевкусие. Голова вдруг тяжелеет, подступает проклятая сонливость. Не покидает чувство, что если бы не эта выходка и то, что папа забрал долю сегодня, завтра бы пострадали люди. Да и вообще такое ощущение, что каждый раз, когда папа появляется в Александрии, без жертв не обходится; а на этот раз их не было. И еще пуще разрастаются тревожность и буянящий страх перед встречей с Мусорщиками. И хоть со мной будет куча Спасителей, которые превзойдут количеством и экипировкой вторых, жажда показать себя с лучшей стороны вынуждает кусать локти и рвать на себе волосы.