— Мне пора… — ты говоришь это виновато, как будто это не я опоздал, а ты ответственен за то, что должен быть на работе вовремя.
— Да. Иди.
Ты тянешься, чтобы поцеловать меня, и мы оба вздрагиваем, когда распахивается соседняя маленькая дверь и оттуда, тихо матерясь, выходит дворник. Увидев нас, он оторопевает на мгновение, потом отвешивает лёгкий поклон.
— Доброе утро, месье!
— Доброе утро! — ты отворачиваешься, уже смущённый всем на свете: тем, что нас увидели вдвоём, и тем, что вынужден смутиться этого факта перед наёмным рабочим.
— Доброе утро, — с лёгким вызовом здороваюсь я.
Мы с ужасным нетерпением ждём, когда тот сделает своё дело — выбросит пакеты с мусором в железные баки и вновь скроется в своей конуре. Теперь ты оглядываешься с видимым страхом, один поцелуй может стоить тебе репутации. А я не могу выпустить тебя из рук, прижимаю к себе всё сильнее, этот эпизод только возбудил во мне желание поцеловать тебя откровенно и мне плевать, если кто-то увидит.
— Я опоздаю, Пьер. Пусти.
— Не отпущу, пока не поцелуешь.
— Глупость какая… — ты хмуришься и с нетерпением прижимаешься своими губами к моим, скорее запечатывая их прикосновением, чем целуя.
Ах, ты решил меня разозлить… Резко толкнув, я прижимаю тебя к бетонной стене и, обхватив лицо руками, нагло и жёстко целую, и ты, не покорившись, но ответив взаимностью, целуешь в ответ, уже по-настоящему, глубоко и откровенно.
Что-то пихает тебя сзади и дверь, к которой я прижал тебя, открывается, заставив нас отпрянуть. Не дожидаясь очередной неловкости, я быстро разворачиваюсь и убегаю на улицу, прочь из переулка. Уже выйдя к дороге с удивлением обнаруживаю, что по-прежнему сжимаю в руках букет помятых лилий.
— Ааа… Вот и ты! Однажды дьявол услышал мои молитвы и подарил встречу с тобой… Что, Пьер, ты всё-таки приехал? Я уж и не надеялся! Но ничем не смогу тебя порадовать… Хотя что тебе до моих радостей… Тебе всегда были намного интереснее мои страдания…
Ты стоишь в арке гостиной нашего дома в Марракеше, привалившись к косяку. Одна рука цепляется за деревянную раму, вторая повисла, держа полупустую бутылку. Я чувствую за моей спиной частое и встревоженное дыхание Мустафы.
«Мы не хотели вас беспокоить, месье, но это продолжается уже несколько дней…»
— Я знал, что они тебя позовут. Как только случается какое-нибудь дерьмо, все зовут Пьера… А что ты сам? Тебе это нравится? Что люди вспоминают о тебе только тогда, когда доходят до отчаянья?
«Он выпивает две бутылки виски в день и рисует на стенах. Такого не было очень давно! Он не в себе, месье, ей-богу, всё очень плохо!»
— Я вижу, ты недоволен… Ты в ярости? Нет, я бы предпочёл, чтобы ты заплакал. Хотя бы раз… Зарыдал при мне… Или я этого не стою? Вот… Вижу этот взгляд… ты им убиваешь меня… Теперь я знаю, что происходит… — ты громко и визгливо расхохотался. — Ты меня убиваешь! Это всё ты… В кого я превратился? Ты высосал из меня все соки, всю жизнь. Ты паразит… Процветаешь на моей славе… А где я? Где я?!
— О нет, Ив! — рядом со мной стоит Брижит, твоя сестра. Она закрывает лицо руками. — Что ты говоришь? Прекрати!
— Вы все… Все! Вы же только и мечтаете, чтобы я сдох… И он в первую очередь! — твоя рука тычет в мою сторону. — Приставил ко мне своих любовников… Думал, я совсем потерял разум, да? Ничего не вижу… Что можно завязать мне глаза и засунуть в дальний угол, как старый чемодан? Ты все у меня отобрал! Все! Моих друзей, моё дело, мою жизнь, мои рисунки… Теперь они будут жить здесь… Вот тут… Я знал, что должен тебя убить… Чтобы спастись… Чтобы вырваться… Я столько раз пытался, но ты всё живешь и живешь… А я погибаю… — ты внезапно размахнулся бутылкой, метя в меня, когда в этот момент к тебе подлетели, наконец, шофёр и телохранитель, которые все это время ждали в соседней комнате.
— Пьер, не слушай его, он сошёл с ума! — Брижит в ужасе, она первый раз видит тебя таким. — Его нужно в больницу!
— В больницу? Меня?! Опять? Нет! Ни за что! Я не позволю! Не позволю! Избавиться от меня? Нет! — из тебя сыплются такие ругательства, что твоя сестра в шоке выбегает из комнаты. Двое здоровых мужчин с трудом могут тебя удерживать. Ты рвёшься в мою сторону, и особенно тебя выводит из себя, что я не двигаюсь с места, ничего тебе не говорю. Я просто смотрю. Нет. Не на тебя. На чудовище, которое мечется и кричит, и злобно вырывается, пытаясь разорвать цепи рук.
— Уберите его, — коротко бросаю я Полю и Франсуа. — Чтоб я его не видел. Брижит! — мой крик оглашает стены гостиной. — Везите его в Париж. В психиатрическую клинику!
— Я помню Валь-де-Грас, Пьер. Я всегда буду помнить его, и ты не забывай! Никогда не забывай, через что нам пришлось пройти… Они называли меня сумасшедшим, и я сам чуть в это не поверил. Я просыпался по ночам и слышал, как он зовёт меня, но я не откликался… Я делал вид, что не слышу… Я затыкал уши… Верь мне, как я верю тебе. Я буду бороться, я буду жить. Я должен творить… но я знаю, что за это придётся заплатить. Он не отпустит просто так. Но я рассчитываю на твою помощь. Я всегда рассчитываю на тебя…
Гул моря в чернильной темноте кажется каким-то космическим шумом. Я опускаю руку и набираю горсть всё ещё тёплого песка, сначала сжимая, а потом просыпая его между пальцами. Твоя голова лежит у меня на коленях. Пустой пляж рассеивает силуэты ночного пейзажа. Мне кажется, мы с тобой персонажи какого-то удивительного романа. Но ты — в этом нет сомнений! — его главный герой.
— Ты слушаешь меня? — ты задираешь голову и я целую тебя в нос.
— Да. Хотя всё это напоминает скорее набор слов… просто забудь этот кошмар. Нужно жить дальше.
— И я живу… — внезапно ты поднимаешься, почти вскакиваешь и смотришь на меня с невероятной решимостью.
Я знаю, что сейчас прозвучат важные слова. У тебя такой серьёзный вид…
— Я люблю тебя, Пьер. И я хочу провести с тобой всю жизнь…
Я молчу и отворачиваюсь.
— Ты мне не скажешь того же?
— Нет, — я пожимаю плечами и откидываюсь назад, ложась спиной на тёплый песок. — Мне только тридцать. А вдруг я проживу немного? Эта клятва не будет такой красивой…
Ты кидаешь в меня горсть песка, и я смеюсь. Мне правда смешно. Такое детское признание в любви получилось… Ты всегда умеешь сделать что-то такое невпопад и испортить торжественность момента. Что мне сказать? Ты всего лишь хочешь провести со мной свою жизнь, а я собираюсь это сделать.
Но ты рождён не для того, чтобы стать моим. Ты должен творить — в этом твоё предназначение. А я сделаю всё, чтобы ты смог его выполнить.
— Ты меня не слушаешь… — ты делаешь вид, что обиделся, и собираешься встать. — Я ничего смешного не сказал!
— Ты глупости всё время говоришь какие-то… Вот я и смеюсь…
Ты резко садишься коленями на песок и строго смотришь на меня, лениво взирающего на тебя снизу-вверх.
— Глупости? То, что я люблю тебя — это глупости?
— Нет. Глупость — ты сам… Одна большая глупость… и я сейчас закопаю её в песок!
Резко хватаю тебя и переворачиваю на спину, начиная засыпать песком. Ты хохочешь, но не думаешь сопротивляться.
— Собрался провести со мной всю жизнь? Сейчас она быстро закончится!
Во всём доме горит свет и хлопают двери. Я слышу звон битого стекла и крики — ты снова крушишь всё вокруг себя, как взбесившийся, больной зверь, который с пеной у рта кидается на своего любимого хозяина, потому что болезнь уже поразила его мозг и он не помнит и не узнаёт знакомого лица.
— Месье, выпейте… Вот возьмите… На вас лица нет… — часто охая и кряхтя, Мустафа наклоняется ко мне, протягивая рюмку. Машинально беру её и выпиваю. Думал, это коньяк, но на вкус — лекарство. Лечить или запивать свою боль — какая разница? Вот я — почти такой же старик, как был Мустафа, когда мы познакомились и я привёл его в наш дом. Это было двадцать три года назад. Тогда он приносил мне коньяк и виски в стакане из разноцветного стекла и, кажется, я не успевал даже попросить его об этом, как сухая, морщинистая рука протягивала мне «лекарство» тех лет и в добрых, хотя и устало спрятанных в складках нависших век глазах читался отеческий укор.
