Так вот кто утроил эту «военную тревогу первой готовности»… Я был одновременно потрясён, смущён и тронут. Мэдисон стоял там и отчитывал меня, как учитель подростка, он был рассержен, расстроен, разочарован, как мне показалось… А я не мог понять, из-за чего.

— Зачем ты всё это делаешь?

— Что делаю?

— Испытываешь судьбу. Хотел заставить всех поволноваться?

Я смотрел на стоящего передо мной высокого, взрослого, самостоятельного мужчину и не мог поверить. Мэдисону двадцать девять лет. Вот они, наши семь лет, пролетели незаметно, как один миг. Скромный, деликатный, боязливый молодой человек с вечно извиняющейся полуулыбкой, которого я встретил когда-то на дружеской вечеринке, стал взрослым. И вот уже сам набрасывается на меня с негодованием и проявляет заботу. Ему уже не нужна моя помощь и защита, он сам умеет за себя постоять. Даже передо мной. Он был так похож на тебя, когда мы встретились, и теперь так изменился… я могу гордиться им, но должен признать, я его теряю. Я это почувствовал ещё год назад. Его поездки в Америку участились, он находил предлоги и придумывал себе дела, чтобы со мной не видеться. Что бы не видеться… с тобой. Ведь я так и не ушёл от тебя до конца. Я сделал для Мэдисона очень многое, но все это, признаюсь я себе, он мог бы сделать и сам, без меня. Я ему не нужен. Ты был прав. Он рвётся на свободу…

— Я тебя никогда ни о чём не просил и мне ничего не было нужно. Но ты иначе не можешь. Тебе нужно, чтобы в тебе нуждались. Ты ничем больше не можешь помочь Иву и знаешь это. Но смириться для тебя значит проиграть, и вот ты видишь во мне его продолжение… пытаешься со мной начать всё с начала и избежать ваших ошибок. Тебе кажется, что ты делаешь всё для меня, но на самом деле ты делаешь это для себя. Чтобы чувствовать себя нужным. Тебе кажется, ты можешь удержать на плечах весь мир? Спасти его? От чего? От чего? Что случится с этим миром, если Пьер Берже хотя бы на минуту перестанет его спасать?

Мэдисон сидит на полу, в углу моего кабинета. Мы не ссоримся, нет. Я каждый день готовлюсь к тому, что он скажет мне, что всё кончено. Но он не говорит и не бросает меня. Кажется, это ему теперь меня жаль. Однажды мне приснился сон, что ты умер и в этом сне, когда я узнал об этом, я расстался с Мэдисоном. Так странно, ведь в этом случае между нами бы уже ничего не стояло. Тебя нет, но он мне не нужен…

— Позвони Иву. Не нужно было заставлять его так волноваться. Что бы он делал, если бы с тобой что-то случилось?

— Со мной ничего не случится.

Снег за окном растаял, снова светит яркое, весеннее солнце. Небо прояснилось, и оно так прекрасно в своей бескрайней чистоте, что я не хочу думать ни о чём, кроме этого неба. Март. Месяц начала нашей любви с тобой. Каждый год он повторяется и будет повторяться после нас. Мэдисон говорит, что я хочу спасти этот мир… А я всего лишь хочу спасти наш март…

— Ты слишком привязан к людям, Пьер. Они того не стоят.

— То есть, если я умру, тебе и это будет безразлично?

Ты поднял на меня осуждающий взгляд.

— Ты не умрёшь.

— Но почему же… откуда ты знаешь? –настаивал я. — Всё может произойти. Я могу выйти на улицу из этого здания и меня может сбить машина на повороте.

— Это угроза? — ты вздыхаешь.

— Нет. Но ведь всякое бывает. Я человек и я не бессмертен.

— Ты не умрёшь, потому что человек умирает только тогда, когда выполнил предначертанное ему Богом…

Я отмахнулся.

— Я не верю в это, ты знаешь… а даже если и так, то я уже выполнил свою роль. И сделал самое главное… вместе с тобой.

Ты покачал головой.

— Нет, Пьер. Самого главного ты ещё не сделал.

— Чего же?

— Ты не похоронил меня.

Марокко, наши дни

— Что всё-таки произошло? Как вы вообще такое допустили?

Когда ушёл врач, Мэдисон, Луис и ещё несколько слуг сидели в гостиной. Вид у всех был уставший из-за бессонной ночи.

— Он был очень странный в последние дни… поэтому я и позвонил господину Филиппу… Вчера вечером после того, как вы ушли, он был в дурном настроении, отказался от ужина, заперся у себя в комнате. Вы же знаете, месье Пьера… он не любит о чём-то просить. Ему до сих пор кажется, что он может со всем справляться самостоятельно. — Луис удручённо качал головой. — Я понятия не имею, как все это произошло… но я услышал шум… был уже час ночи… я нашёл его возле лестницы. Он был без сознания, в каком-то бреду… ума не приложу, куда ему приспичило направиться среди ночи. Я сразу понял, что дело плохо. Позвонил вам…

— Нужно перевезти его обратно в Париж. Я позвоню им и узнаю, как это лучше сделать… — Мэдисон встал и стал подниматься наверх.

Пьер выглядел значительно лучше. Увидев его прошлой ночью, Мэдисон перепугался всерьёз, поразившись ужасной бледности, и самое ужасное — Пьер его не узнавал. Теперь он лежал в постели, в сознании, и выглядел хоть и сильно ослабевшим, но по крайней мере адекватным. Мэдисон ожидал, что тот снова начнёт раздражаться при виде его, но к счастью, тот лишь махнул рукой. Мужчина присел на краешек кровати.

— Ты выглядишь очень усталым… — голос Пьера, обычно звучный и резкий, звучал сейчас глухо и тихо. — Не стоит забывать, что тебе тоже далеко уже не тридцать лет… тебе сейчас даже больше, чем было мне, когда мы расстались…

— Ты всех очень напугал.

— Я полжизни только этим и занимаюсь.

— Что произошло ночью? Ты мог бы просто позвонить и позвать кого-то, если тебе была нужна помощь.

— Никто не может помочь мне справится с этими демонами… — Пьер отвернулся и уставился в окно. — Я просто увидел свое отражение в зеркале… Ненавижу зеркала. И старость…

— Никто не любит.

— Почему мне так одиноко, Мэдисон? Знаешь, Ив любил говорить, что наша с ним сила была в принадлежности. Мы принадлежали друг другу. Знаешь, у каждой картины всё равно остаётся главный хозяин — её художник. Она может провести свой век, переходя с одних рук на другие, занимая достойное место в чьей-то коллекции. Но ведь по-настоящему она является собственностью своего создателя. Когда мы только начинали создавать нашу коллекцию произведений искусства в годы, когда были счастливы вместе, некоторые из друзей интересовались у меня с сомнением: как вы станете делить всё это, если решите расстаться? Так вот, удивительно, но этот вопрос никогда не стоял перед нами. Когда мы покупали очередную вещь, то каждый из НАС хотел разделить те чувства и эмоции, которую она вызывала, друг с другом… и знаешь, никому не приходило в голову делить: твоя это картина или моя? А чей этот антикварный стол? Меня иногда упрекали в том, что я сообщал Иву о приобретении задним числом, но я бы никогда не купил ничего, не будучи уверенным, что ему это понравится. И ни разу не ошибся.

— Почему ты говоришь сейчас об этом так, будто в чём-то оправдываешься? Что с тобой происходит? Пять лет уже прошло.

— Прости меня. За то, что накричал вчера и прогнал…

— Ничего страшного… — улыбка тронула губы мужчины. — Я привык. И не сержусь.

— Я виноват. Я во многом виноват. И меня опять одолевают безумные сны. Сегодня, знаешь, я чувствовал ужасную неловкость перед врачом… ты знаешь, я ведь никогда не болею. А тут мне стало неловко, за то, что я так стар… немощен и слаб.

— Прекрати прибедняться. Ты нас всех переживешь… -Мэдисон взял руку, лежавшую на покрывале. — Пока я добирался сюда на машине, ночью, меня скрутил радикулит. А у тебя его никогда в жизни не было…

Пьер заулыбался.

— Да, когда мне было пятьдесят восемь, я чувствовал себя молодым. Столько энергии… откуда она только бралась?

— Ты умел черпать её в мелочах. Помнишь, ты говорил, что возраст у нас в голове.

— Да, но скажу по секрету, я уже не могу притворяться, что мне двадцать пять… Это уже выглядит неубедительно.

Мэдисон засмелся.

— Ты шутишь, значит идешь на поправку. Врач сказал, что это грипп…

— Самое главное, ты знаешь, чтобы не было осложнения на мозг… если я впаду в маразм, вам всем не поздоровится… — он помолчал. — Знаешь… позавчера ночью я проснулся от стука. Включил лампу и увидел бабочку, которая билась в стекло. Наверное, она случайно залетела днём в комнату и теперь рвалась на свободу… Я не мог уснуть из-за этого стука… Понимаешь, Мэдисон… такое маленькое, хрупкое создание и так отчаянно билось, создавая столько шума! Мне стало её очень жалко. Я встал, открыл окно… но она всё никак не улетала… я попытался её поймать, накрыл чашкой и думал, какая она глупая и напуганная… ведь я хочу ей помочь, а она сама мне мешает… Я всё-таки вытряхнул её в окно и она улетела. А на руках у меня осталась… знаешь… такая мельчайшая пыльца с её крылышек. И я подумал, что нечаянно мог повредить их, когда ловил её…