Он знает, что я отчаянно пытаюсь донести всеми этими словами. Я люблю его, но я никогда не оставлю Ива. Смешно, я упрекаю тебя в том, что ты ищешь страдания, и сам сознательно толкаю себя на этот путь. Я использую Мэдисона. Мне так нужна его поддержка, его любовь, мне этого так не хватало. И я с эгоистичным упрямством буду цепляться за него изо всех сил, словно смогу в его молодости вновь прожить свою. Я говорю, что мне не нужно его сострадание и забота — и я лгу. Я говорю, что самодостаточен настолько, чтобы быть один — и я лгу. Я говорю: уходи, если хочешь, ты имеешь право на свободу — и я лгу. Он нужен мне, потому что один я не справлюсь. Не справлюсь с тобой. Ведь это только начало пути. Нашего нового пути.

Внизу, в холле дома собралось много народу — вся наша команда. Люди смотрят на меня и тихо перешёптываются между собой. За последние несколько лет мы оба (и я ощутил это как никогда) настолько погрязли в разборках и личных проблемах, спасении утопающих, что не заметили, как наш собственный корабль дал трещину и рискует пойти ко дну, если не заняться поломкой. Твоя болезнь, алкоголь и наркотики отстранили тебя от работы. Ты стал терять уважение своих сотрудников, хотя ещё не потерял их любовь. Я знал, о чём идут разговоры в тишине комнат, курилках и ателье. Говорят о том, что я вот-вот брошу наш бизнес, что ты очень болен и можешь умереть. Что есть смысл начать подыскивать себе другие места. Я знал, Ив, и ты это знал: если я оставлю наш дом моды, люди воспримут это как падение империи. Ты не справишься в одиночку, и это будет оглушительное поражение. А потеряв последнее, что имеет для тебя смысл и ценность, ты умрёшь.

— Друзья, — я начал говорить, чувствуя слабость своего голоса, которая лишь усугубляла мой измождённый внешний вид. — Я собрал вас всех здесь, чтобы сказать нечто важное для меня лично и для каждого, кто вот уже много лет предан душой делу Сен-Лоран. Я говорил это всегда и повторю сейчас: для меня этот дом моды и люди, работающие в нём — семья. Семья, где её члены связаны между собой не кровными узами, а тем, что представляется мне лично намного важнее — общей идеей и целью. Миссией, если хотите. Как и в любой семье, в нашей случаются потрясения, кризисы и размолвки. Но, я заявляю это со всей ответственностью — развода не будет!

Я видел, как стоявший по правую руку от меня, Кристоф улыбается. У некоторых сотрудников на лицах тоже возникли улыбки, как мне показалось, означающие облегчение.

— Что делать, если один из членов семьи, её глава, её сердце и душа — заболел? Как должны повести себя остальные в ситуации, когда тот, кто дал им всё, что они имеют сейчас, ослаб и сам нуждается в помощи? — я сделал паузу. — Они должны позаботиться о нём. И именно сейчас, как никогда, продемонстрировать свою любовь, свою преданность, свое уважение, свою благодарность. Здесь никого не бросают умирать на дороге. Для того, чтобы служить избранной миссии, не нужен её предводитель. Вас должны вести вперёд ваши убеждения, ценности, а не человек, который дал их однажды!

Я чувствовал, как голос мой постепенно крепнет и в нём нарастает та страсть, надежда и одновременно боль и негодование, которые сопровождали меня на протяжении последних нескольких лет. И которые я так старался в себе подавить.

— Я всех вас люблю. Но мне, как человеку, проработавшему в Доме Ив-Сен Лоран с момента его основания, тяжело и больно видеть, как этот дом, словно организм с больным сердцем, постепенно отказывается функционировать здоровыми органами, притворяясь инвалидом. Что мне, тому, кто всегда выражал вам своё полнейшее доверие, приходится кричать и отчитывать, чтобы добиться качественного выполнения работы. Превратиться в погонщика с хлыстом, стегающего ленивую лошадь! Вы думаете, от этого повозка поедет быстрее?

В холле царила такая тишина, что мне показалось, я нахожусь там один. Я сделал глубокий вздох и продолжил, уже более спокойно, стараясь взвешивать каждое слово.

— Завершая своё выступление, я хочу донести одну-единственную мысль: я здесь насильно никого не держу. Тот, кто по каким-либо причинам не готов следовать однажды и единственно заданному направлению, не пытаясь сбивать корабль с курса, может уйти. Прямо сейчас. Я не терплю закулисных войн и интриг. Кого что-то не устраивает — дверь на выход, — я показал рукой, — вон там.

Никто не шелохнулся, только по толпе словно пробежала лёгкая волна, означающая её оживление.

— В таком случае, я вправе требовать от тех, кто остался, прежнего рвения и преданности нашему общему делу. Я никогда не устранялся сам от работы и не позволю сделать это другим, если они решают остаться, — мы переглянулись с Кристофом. — Господина Сен-Лорана не будет в течение ближайших пары недель. Возможно, и больше. И я рассчитываю, что во время его отсутствия здесь каждый будет выполнять свои обязанности так, как если бы он присутствовал в ателье и даже, я настаиваю, ЛУЧШЕ и больше. Этим вы выразите своё уважение, поддержку и преданность и поверьте, здесь никто этого не позабудет. Наша задача, задача каждого из вас, сделать так, чтобы ему было КУДА и К ЧЕМУ возвращаться. И так же вы знаете, что я всегда открыт и доступен для каждого и со своей стороны всегда готов сделать всё возможное, чтобы наша работа была достойным отображением миссии бренда Ив Сен-Лоран.

Я замолчал, и ещё несколько секунд в холле царила гробовая тишина, после чего короткий всплеск аплодисментов перерос в оглушительный взрыв оваций. Я сказал то, что следовало сказать ещё раньше: наш трудный ребенок переживает кризис и получает наказание. Но это не значит, что его больше не любят.

Кристоф положил руку мне на плечо и улыбнулся.

— Жаль, что Ив не мог этого слышать. Уверен, он был бы очень тронут.

Я пожал плечами.

— Он и так это знает.

Начались долгие и тягостные дни твоего пассивного боя за жизнь. Я говорю «пассивного», потому что ты не боролся, а защищался, занимая оборонительную позицию во всём, что касалось теперь твоей жизни. Думаю, всё дело было в том, что по-настоящему ты совсем и не хотел излечиться. Как тот, кто долго пробыл в темноте, ты начал бояться резкого дневного света, он причинял тебе боль и заставлял глубже прятаться в раковину своего отшельничества. Ты хотел убежать и нашёл своё убежище в наркотиках и алкоголе, но отказ от них не уничтожил твоего страха. Ты сделал это ради меня. Я знал это, Ив. Не знаю, что тебя так напугало, что заставило «идти на попятную». Перспектива остаться без меня, одному? Неужели весь этот спектакль мы играли друг для друга?

Пять раз в неделю ты ходишь к психоаналитику. Не могу сказать, какую это принесло тебе пользу. Как по мне, то все эти саморефлексии и копание в грязном белье детских страхов скорее ухудшают нашу жизнь в настоящем, признавая неизбежную власть прошлого, и ничего не улучшают в будущем. Мне кажется, людей, ищущих спасения на кушетке психоаналитика, чаще спасает сама возможность с кем-то поговорить. Может быть меня задевало, что теперь не я, вернее, не только я становлюсь объектом для твоих откровений?

Самое смешное, что когда я поинтересовался у твоего психоаналитика, каков в целом прогноз и перспективы лечения, он (с невероятно важным видом!) посоветовал мне пройти собственную терапию. Я поблагодарил за совет и сказал, что подумаю об этом, когда выйду на пенсию и у меня появится уйма свободного времени. Ведь нет ничего лучше, чем стоя в конце пути, поразмышлять о его начале. И для тебя, Ив, мой психоанализ был бы менее всего выгоден.

Мы купили за… шале Габриэль в 1983 году, и сколько же толков возбудила эта покупка! Некоторые особенно «сведущие» говорили, что я откупаюсь от тебя замками и домами, как покинувший семейный очаг супруг пытается возместить брошенной жене моральный ущерб. А всё из-за Мэдисона. Его так до конца и не приняли в нашем кругу. Из-за тебя, конечно. А твоё показное радушие к нему только злило людей и, если уж совсем честно, то и меня тоже.

— Я слышал, Пьер, ты купил Иву замок? — нагло ляпнул один из моих тайных недоброжелателей за ужином, где присутствовала добрая половина наших друзей, включая Мэдисона.