— Я попал в него. Он закричал. Знаешь, это только в кино… пуля попадает в человека, он вскрикивает и умирает сразу. На самом деле всё не так. Было темно… ничего не видно… и я слышал, как он стонет в темноте и умоляет меня добить его… Я пытаюсь перезарядить пистолет, но у меня не получается. Пули вываливаются… я пытаюсь поднять их, щупаю пальцами… — ты поднял вверх руку, как бы сжимая что-то. — И понимаю, что это не пули вовсе. А пуговицы. Много свинцовых пуговиц для пальто. Этим нельзя убивать.

Ты закрыл глаза, будто бы устал говорить, но потом продолжил:

— Дальше я ничего не помню… этот несчастный араб умер… а меня отвезли в больницу, потому что, говорят, я сидел с этими пулями-пуговицами, и спрашивал, куда нужно пришить их…

— Зачем ты мне это теперь рассказываешь? — я наклонился к тебе, вглядываясь в лицо.

— Я всего лишь пытаюсь снять с тебя твоё обещание… никогда меня не оставлять.

Семь утра. Я забрал из твоей комнаты бутылку виски, мы с Бернаром, обыскали каждый угол и изъяли все лекарства, с которыми ты мог бы предпринять вторую попытку. Хотя ты никогда не делал её сразу. Я слышал, что люди, когда начинают выходить из депрессии, могут совершать самоубийства. Ты пил антидепрессанты, и их я тоже забрал. Я делал всё это совершенно механически, как бы выполняя неписаный долг. Наконец, я один в своей комнате с бутылкой и горой разноцветных таблеток. Раскладываю всё это на столе и смотрю на них. Знаешь, таблетки тоже похожи на пуговицы. Только очень маленькие… если бы шили одежду для гномов и эльфов… если бы они существовали… О, ты бы несомненно предпочел одевать фей…

Поймал себя на том, что пью. Много, выпил уже практически всю бутылку. Удивительная ясность в мыслях. Нет, я не хочу напиться и забыться в отчаянье. Я не буду рыдать за закрытой дверью и даже, обещаю тебе, дорогой мой, возле твоего гроба. Гроба… так ты хочешь, чтобы я тебя похоронил…?

‚Ты будешь тем, кто закроет мне глаза…‘ — однажды я услышал от тебя эти слова.

Кто как не я, любовь моя. Тебе, человеку, который сам всю жизнь предпочитал держать их закрытыми. А мне говорят, я надел повязку слепому и стал его поводырём…

Я плачу. Ужасно, не могу остановиться. Ты считаешь меня сильным, все считают. Но я слабый. Я ужасно слабый. Никто даже не догадывается, насколько. Поднимаю голову и смотрю на стену. Теперь я понял, что в доме не так: кто-то снял все часы.

Стул нужно поставить на стол… не могу понять, он шатается или я? Потолок стал ближе ко мне как никогда. Лицом к окну… Какой красивый у нас сад! Не знаю, выдержит ли галстук, поэтому беру ремень.

Завтра утром ты сам наберёшь номер своего психиатра, доктора Лестера, и сообщишь ему, что готов лечь в клинику на полную реабилитацию. Когда он, удивлённый, спросит тебя, почему, ты ответишь кратко: “Пьер повесился”.

Париж, наши дни.

“Тук-тук… тук-тук… тук-тук…”

Пьер проснулся он стука. Сперва в темноте он решил, что это ночная бабочка бьётся в стекло, но потом понял, что звук доносится из коридора. Встав с кровати, мужчина хотел по привычке взять трость, но неожиданно понял, что она ему не нужна. Каким-то странным образом его ноги вновь обрели силу, он чувствовал себя совершенно здоровым.

Снова стук, теперь более отчётливый. Накинув халат, Пьер вышел в коридор. В лицо ударил свет фонаря. Вздрогнув, он увидел Али — их мёртвого слугу, который жил с ними в Марокко много лет. Старый араб держал в руках его трость и стучал ею по полу.

— Ааа… месье Пьер… доброй ночи… Хорошо что вы проснулись… Поможете мне найти месье Ива?

— Ива? — переспросил Берже.

— Да… идёмте в гостиную…

Они спустились вниз, светом по-прежнему служил лишь луч от фонаря, но его вполне хватало. Али бормотал что-то, продолжая постукивать по полу тростью, будто слепой палкой.

— Ага! Вот-вот… посмотрите… вот он ползёт!

— Где? — Пьер присмотрелся туда, куда указывал слуга. — Я ничего не вижу.

— Вот он, месье… сидит под столом… глядите! Спрятался… нехорошо!

Пятно от фонаря осветило обеденный стол. Пьер подошёл ближе и застыл от ужаса. Под столом, свернувшись кольцами, лежала огромная, отвратительная белая змея. Внезапно он понял, что спит. Ведь только во сне он мог смотреть на змею и одновременно знать, что это действительно Ив.

— Давайте, месье… вылезайте оттуда… нехорошо! — Али постучал палкой по полу.

Белая тварь шевельнулась и зашипела. Пьеру захотелось развернуться и убежать, но его словно пригвоздили к полу. Он молча наблюдал, как змея движется и ползёт прямо к нему. Она медленно обвивается кольцами, он чувствует прикосновение холодной плоти и тело содрогается от отвращенья.

— Гадость… — прошептал он.

“Тебе противно, да?”‘

Змея не может говорить, но он слышит её голос в голове очень отчетливо.

“Ты обещал, что будешь любить меня. Гляди… как хорошо мы смотримся…”

Пьер поворачивает голову и видит собственное отражение в зеркале. Его охватывает ужас от увиденного зрелища.

“Ах, если бы он был хотя бы наполовину так хорош, как ты…”

Виктория. Он видит в зеркале маленькую хихикающую брюнетку в чёрной шляпке. Она махает ему рукой в перчатке.

“Наполовину? Хм… То есть, половина тебе, половина мне? — змея шипит у него над ухом. — Пьер, тебе это не понравится, я знаю… придётся разделить тебя напополам… на два больших куска…”

Белая плоть начинает резко сокращаться, тело пронзает боль. Пьер в ужасе закричал.

Мэдисон проснулся в своём номере от телефонного звонка. Нащупав на прикроватной тумбочке мобильный телефон, он ответил на вызов. Через мгновение мужчина сел на кровати, согнав остатки сна и зажёг ночник.

— Когда это случилось? Врача вызвали? Я буду через час.

====== Часть 4 ======

Париж, 1982

— Господина Сен-Лорана не будет в ближайшие пару недель. Сообщите всем сотрудникам, что я хочу их видеть в холле в 12 часов.

— Да-да… конечно… — взгляд Мадлен испуган и встревожен. Я вижу, что она так странно смотрит на меня, как будто не решаясь о чём-то спросить.

— У вас какой-то вопрос?

— У вас всё в порядке, мсье? — тихо поинтересовалась она.

— Да. Вполне. Идите же!

Я знаю, о чём идет речь. Все, с кем я встречался в эти дни задают мне один вопрос с тревогой и страхом. Их пугает мой внешний вид. Каким-то образом за одну неделю я похудел на пять килограммов, постарел на десять лет и волосы почти все стали седыми. Кажется, впервые за долгое время я чувствую себя… нет, не на свой возраст. Значительно старше. Я дряхлый старик и силы меня покидают. Вчера Мэдисон вернулся из Америки. Он был в ужасе, увидев меня. Мне даже стало неловко.

— Боже, что произошло? Что-то с Ивом?

Даже он теперь прежде всего интересуется твоими делами. Ну что же… в этом есть и моя вина.

— Всё в порядке. Ив согласился лечиться.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто ты похоронил кого-то?

Я долго и пристально смотрю на него. Теперь впервые понимаю, как далеки мы друг от друга. Его время — чудесная молодость. А я словно впервые перешёл черту, вступив на путь старости. Я чувствую усталость. Раньше не чувствовал. Не думал о возрасте и о разнице в нём. То есть я отдавал себе в ней отчет, но она меня не тревожила. Не было ничего такого, чего бы я мог ему не дать, в чём уступал бы. Конечно, мы не были на равных, и я опекал его. Но я в своё время точно так же опекал и Бернара, который был старше меня. И всё это в силу моего характера. Но тут я представил себе, что настанет день — и Мэдисону придётся взять эту роль на себя и стать нянькой при старом любовнике, который годится ему в отцы, хотя ему давно уже полагается быть дедом.

— Я не хочу, чтобы ты тратил на меня лучшие годы своей жизни.

Мэдисон смотрел на меня, как на сумасшедшего. Он испуган всерьёз.

— Пьер… что происходит?

— Неужели ты всерьёз можешь любить меня? Когда тебе будет сорок, мне будет шестьдесят восемь. Рано или поздно ты захочешь уйти. Я хочу, чтоб ты знал: одиночества я не боюсь. И всегда мог сам о себе позаботиться. Но лучше сделать это сейчас, пока я ещё не так привязался к тебе…