Как-то раз, в одну из этих безумных, полных наркотического угара ночей, я ушел из клуба один, потому что устал и мне всё надоело. Надоело смотреть, как ты, пьяный, трёшься возле каких-то парней, для которых ты — всего лишь имя на ярлыке одежды. Я уехал домой, сказав, что ты можешь оставаться, если тебе так хочется. И я не хочу знать, чем ты будешь с ними заниматься. Утром, проснувшись, я увидел тебя. Ты лежал рядом со мной, на кровати, поверх покрывала, одетый, прямо в уличной обуви. Словно сил у тебя хватило лишь чтобы добраться до порога моей спальни и рухнуть туда с облегчением. В углу возле твоих ног спал Мужик. Он приходил к тебе так же, как ты приходил ко мне — ему не нужно было разрешение.
Ты проснулся, посмотрел на меня и сказал очень серьёзно и печально:
— Однажды ты бросишь меня. И правильно сделаешь.
— Ты хочешь, чтобы я тебя бросил? Этого ты добиваешься? — мне было больно от этих слов.
— Нет… не знаю… может быть… иногда… но я знаю, что если ты оставишь меня, я без тебя умру.
Не знаю, говорил ли ты всерьёз, но я всегда вспоминал об этом, когда уходил от тебя. И когда возвращался обратно, ты оставался на том же месте. Ты ждал меня, как я ждал тебя. И для меня всегда имела значение верность в чувствах, поэтому меня не интересовали твои интрижки. Но это не значит, что мне было легко. Я все равно мучился вопросом: даю ли я тебе достаточно? Хорошо ли тебе со мной так же, как мне с тобой? Я хотел знать это, до того момента, как появился ОН.
Марокко, вилла Мажорель. Наши дни.
— Он уже второй день плохо себя чувствует…практически ничего не ест. — Луис шёпотом говорил по телефону, поглядывая в сторону кабинета. — Думаю, месье Пьеру следовало бы вернуться в Париж.
На том конце провода звучал напряженный голос Филиппа:
— Не думаю, что это хорошая идея… здесь сейчас хватает шума из-за книги той журналистки. Очень неприятная история. Много грязи.
— Он разговаривает с господином Ивом! — воскликнул слуга. — Такого за ним вот уже как лет пять не водилось…
В трубке повисла тишина.
— Ты уверен, Луис? Может быть, он говорит по телефону?
— Я сначала сомневался… думал, что мне кажется. А ещё он ходит по ночам. Кричит во сне… всё это очень тревожно, месье. Думаю, не может ли это быть какое-то осложнение после болезни?
— Я позвоню Мэдисону. Пусть летит в Марокко.
За окном шёл дождь. Пьер не заметил, как заснул, сидя в кресле, а проснувшись, обнаружил, как поменялась погода. С утра было солнце, пели птицы, а теперь небо потускнело, его заволокло тучами и сразу стало темнее. Пьер обнаружил, что по-прежнему держит на коленях письмо — старое письмо, написанное Иву. Странно, что нашёл его только сейчас, ведь был уверен, что оно не сохранилось. Незадолго до смерти Ив вернул ему все его письма, написанные за немалым пятьдесят лет. Это была такая увесистая пачка, что для того чтобы разобрать её, понадобилось несколько недель. Тогда его тронуло, что тот сохранил их, даже самые короткие, больше похожие на телеграмму записки. Некоторые из писем были очень интимного содержания, и Ив опасался, что после его смерти они могут попасть не в те руки. После похорон Пьер тогда принял решение и уничтожил большую часть этих писем, ту, которая не представляла какой-то особенной документальной ценности, а остальное передал в архив Филиппу. С ним были его воспоминания.
Как же сюда, в бумаги, попало это письмо?
Он перечитывал его несколько раз и никак не мог вспомнить, когда его писал. В письме не было даты, но по ощущениям и тону, и по упоминаемым событиям, это был конец восьмидесятых. Довольно странное содержание… жаль, что сейчас уже не найти ответ, если он и был.
Ив, кажется, кошмар отпускает меня. Два дня, как я вернулся в Париж, два дня тишины и покоя. Мы с тобой здорово напугали беднягу Луиса. Он решил, что я окончательно спятил. Я иногда и сам так о себе думаю. Если бы я верил в загробную жизнь, то ты просто обязан был бы стать призраком. Рай бы тебя не устроил, ну, а от ада, я так надеюсь, ты оградил себя своим гением.
Что-то тяготит меня сейчас. Уже скоро начнут рыться в куче грязного белья. Поэтому я стараюсь не забивать себе голову сожалениями и воспоминаниями. Нет смысла думать о том, чего ни ты, ни я уже не можем исправить. Я защищал тебя от жизни, но я не мог защитить от мук совести. Ты знаешь, о чём я. Впрочем, отличие между нами в том, что ты их почти никогда не испытывал. Я не люблю вспоминать о Жаке. И ты не любишь, я знаю. Наверное, потому что я всегда считал его началом наших бед. А может быть, всё, что было потом — наше наказание? Знаешь, мне не жаль, что с Карлом так вышло. Никогда не верил в вашу с ним дружбу. Думаю, и он тоже. Ты знаешь, я был на похоронах Жака. Зачем я туда пошёл? Может быть, мне хотелось убедиться своими глазами, что человек, который почти разлучил нас — умер? Там было всего три человека. Где в это время был ты? Кажется, лежал в очередной клинике… Я всегда говорил, что Жака никто не любил по-настоящему, кроме Карла. Но вся горькая ирония в том, что Жак, возможно, был единственным, кого любил Карл. Но он так и не смог сказать ему об этом, я так подозреваю. Это была гордыня, через которую он не мог переступить. В тот раз мы с тобой проиграли сражение, но не войну. Я сказал ему уже позже: ненавистью никого нельзя победить. Нам больше нечего делить. Мне тогда казалось, что наша победа была в том, что мы смогли пережить всё это и сохранить свою любовь. Я знал, что рано или поздно эти игры, в которые мы играли обернуться для нас трагедией. Мне нужно было остановиться ещё раньше, до того, как появился Жак. Уже тогда ты увлёкся наркотиками, но всё-таки ещё мог себя контролировать. Я мог тебя контролировать. И в этой истории всё начиналось, как шутка. Мог ли я подумать, что ты по-настоящему влюбишься в Жака? Нет, конечно. Когда он появился рядом с Карлом, мы оба знали, ты и я — здесь будет интрига. Карл меня не любил, да и тебя, мне кажется, тоже, уж прости. В том, что он неоднократно пытался рассорить нас, я убеждён. Ты ничего не скрывал от меня, и Жак для тебя изначально был поводом немного проучить нашего заносчивого друга. Ты сказал: «Карл без ума от Жака, но не хочет в этом признаваться. У него есть слабое место».
У тебя был повод злиться на Карла, и не без моего участия. Я всегда подозревал, что все эти вечеринки, которые тот устраивал с наркотиками и прочими безумиями, отчасти были способом унизить тебя, выставить посмешищем. Помнишь, я как-то раз поделился с тобой этими мыслями, и ты разозлился. Этого мне и хотелось. Но мне совсем не хотелось, чтобы ты выбрал такой способ мести — отобрать любимую «игрушку». Это было по-детски. Мы все тогда немного напоминали персонажи Шодерло де Лакло из «Опасных связей». Когда эта игра вышла из-под контроля? Я думаю тогда, когда Жак подсадил тебя на кокаин. А наш удел с Карлом был наблюдать за этим, более-менее сохраняя достоинство. Мы словно соревновались: кто не выдержит первым? И это был я. Я видел, как далеко всё зашло, что с каждым днем ты все больше теряешь человеческий облик и де Башера становится много… слишком много. Ты перестал работать, а это было хуже всего. Ночи напролёт пропадал где-то, а когда приходил (или тебя приводили), ты был в ужасном состоянии. Ты словно проваливался в чёрную яму и переставал замечать всё, что происходит вокруг и меня в том числе. Уже ничего не стесняясь, ты открыто появлялся на людях в его компании и демонстративно запирал от меня дверь своей спальни, хотя я давно уже не рвался туда заходить. Ты избегал меня даже на работе, чего никогда не бывало между нами. Это была та черта, зайдя за которую, ты нарушил правила нашей игры. И я попросил тебя прекратить. Ты помнишь? И тогда ты сказал то, что нельзя было говорить.
«Я люблю его. И ничего не буду прекращать».
Я не понимал. Из всех людей в твоём окружении, чтобы предать меня ты выбрал самого никчёмного? Этого лощёного, недостойного, лживого прожектёра? Мы были вместе почти пятнадцать лет, и ты готов был променять все это, нашу любовь, наш бизнес на ночи, полные наркотического угара, в объятьях этого жиголо? Ведь я знал тебя. Я знал, что у тебя не может быть такой плохой вкус. Теперь же ты погружался в эту грязь, разврат, наркотики так, словно нет ничего прекрасней такой жизни. Я перестал узнавать тебя. Этот человек убивал тебя, и ты готов был позволить ему сделать это. Вот чем казался мне Жак де Башер. Убийцей. И тогда я решился на то, на что ни за что бы не пошёл, если бы не крайние, как мне казалось, обстоятельства. Я убеждал себя, что во мне говорит здравый смысл и забота о тебе. Я должен спасти тебя от него, даже если это будет стоить наших отношений. Я так решил. Дело было не в ревности, вернее, не только в ней. Я никогда не требовал от тебя того, чего ты не мог бы мне дать. Моей задачей было защищать тебя. Порой от тебя самого.
