Пьер всегда был азартным игроком и ни с кем не мог делить Ива. Он даже его мать, Люсьенну, терпеть не мог, хоть и заботился о его семье и после смерти Сен-Лорана. Чувство долга? Возможно. Он не терпел соперников и выводил их из игры путём хитрых манипуляций. Но почему же та же участь не постигла Бетти Катру и Лулу?

«Возможно, Виктория имела в виду совсем иное… Пьер боялся не её близости с Ивом… она представляла для него иную угрозу. Война мужчины и женщины, в которой нет и не может быть победителей и побеждённых.

Берже никогда не признается в своем женоненавистничестве. Может быть, он не мог понять, почему Ив так преданно служит им? Они отбирали у него часть любви…

Одетт была рада, что в конечном итоге не стала включать в книгу эту историю. И без Виктории Дутрелло союз Берже и Сен-Лорана ожидали потрясения. Но возможно именно это стало первой трещиной? Кто знает?

Марокко, Танжер. 1967

— Осторожней… здесь будет ступенька… — моя рука аккуратно прикрывает твои глаза и кожей я чувствую твою улыбку. — Так… не подглядывай…

— Я ничего не вижу! Скоро там? — вытягиваешь вперёд руки, словно пытаясь охватить пространство перед собой.

— Да. Смотри! — я отхожу в сторону, выпуская тебя из объятий, и слышу восторженный вдох.

— Пьер… это… это… невероятно!

Ты делаешь шаг, спотыкаешься о ступеньку и вскрикнув, падаешь. Я смеюсь.

— Что смешного? Я ушиб колено… ты специально, да?

— Что специально?

— Хотел, чтобы я упал? — ты поднимаешься, потирая ногу и возмущённо смотришь на меня, но тут же снова начинаешь улыбаться.

— Я тебя предупреждал, что тут ступеньки.

Дар эль Ханш. Маленький домик прячется в гуще лимонных деревьев. Я купил его без твоего участия, практически на ходу, охваченный лихорадочным возбуждением. Это была совершенно импульсивная покупка. Мы увидели его, и я всё прочёл в твоих глазах. Теперь это был сюрприз.

— Пьер… — твой голос дрожит, словно сдерживая слёзы. — Когда ты… когда ты успел?

— Неважно. Я боялся опоздать.

Мы заходим внутрь. Дом кажется маленьким снаружи, а комнаты напоминают спичечные коробки, но они кажутся фантастично просторными за счёт падения света и практически полного отсутствия мебели. Пахнет деревом и лимонами. Твой цепкий взгляд тут же падает на софу в углу в виде высокого, обтянутого брезентово-серой тканью матраса. По твоему шаловливому взгляду я догадываюсь, что ты хочешь сделать, и пытаюсь остановить тебя криком: Кику, я бы этого не делал сейчас! Но ты уже с разбегу плюхаешься на поверхность, которая тут же отпружинивает, подняв гигантский столб пыли, который окутывает тебя как облако. Я хохочу, как ненормальный, а ты кашляешь и чихаешь, с удивлением озираясь вокруг себя.

— Ну вот… опять… я пытался тебя предупредить!

Я смеюсь над твоей особенностью в любом помещении, где это допустимо, тут же, с порога, облюбовать кровать, софу или любое другое место, где можно лежать. Будь твоя воля, ты бы там жил, поселившись между подушек. Тебе нужен «многокроватный дом», где каждая кровать имеет свое назначение. Для сна, для еды, для работы, для занятий любовью. Это так странно, но так возбуждает…

Ты в восторге от дома, я давно не видел тебя таким счастливым. Мы оба уже представляем нашу жизнь здесь. Так бывает всегда, когда мы выбираем жильё. Это такой интимный, личный процесс, его нужно прочувствовать кожей. Ты, как кот, первый на правах истинного мистического хозяина выбираешь себе законное место. Я всегда уступаю. Я знаю, что ты делаешь это не из капризов — правильно организованное пространство, атмосфера очень важны. Я уже вижу, как мы расставим здесь мебель и будем принимать гостей — их будет немного, и все будут сидеть на подушках и коврах, разбросанных по полу. Никакой дорогой посуды и накрытых столов. Открываем окна — они большие для такого маленького дома. Закат завораживает — он малиновый, алый, переходящий в золотой и оранжевый. Ты выходишь на крыльцо и садишься на ступеньки.

— Я сегодня буду спать здесь.

— Прямо на лестнице? — я присаживаюсь рядом и закуриваю.

— Да. Как клошар… — ты оглядываешься. — А что, ночи здесь тёплые. Я серьёзно. Потрясающий вид и сад совсем рядом…

— Ну-ну… ты просто не хочешь вытряхивать матрасы и стелить постель. Кажется, всей уборкой придется заниматься мне.

Ты действительно остаёшься на белых известняковых ступеньках. В этом весь ты, и таким и останешься. Сидящий на лестнице вечности, на пороге эпох. Ты не выходишь на улицу в одиночку и не заходишь в дом, предпочитая остаться везде «наполовину». Я швыряю тебе (или скорее в тебя) из окна подушку и одеяло.

— Кику, а здесь по ночам бродят собаки!

— Обожаю бродячих собак! — ты широко улыбаешься и махаешь мне рукой. — А ты боишься?

— Не люблю спать на камнях. И я не ты. Я не могу спать там, где упал.

Ты смеёшься и демонстративно раскладываешь свое «ложе». Мне скучно одному в доме, и я валяю дурака, кидая в тебя из окна спальни апельсины. Я рассчитываю, что ты замерзнешь и вернёшься в дом, но даю себе обещание не выходить к тебе самому. Наступает ночь, и я действительно слышу собачий лай. Он заставляет меня нервничать и выглядывать в окошко. Ты, сумасшедший, и правда спишь на ступеньках, завернувшись в верблюжье одеяло, и ничто тебя не волнует. А я усну только под утро, потому что мне ужасно тебя не хватает в постели и мне обидно: как это ты мог сбежать от меня на улицу?

Волшебное место. Мы сбежали сюда от нашей парижской жизни, и ты свободный ребёнок — делаешь что хочешь. Даже я отказываюсь от своего привычного распорядка дня и предаюсь праздному, но какому-то очень естественному и простому безделью. Мы встаём поздно, потому что не спим по ночам, что-то едим, и ты начинаешь работать. Ты рисуешь много, с нахлёстом, как заведённый, и получаешь колоссальное удовольствие от работы. А я стараюсь тебе не мешать: читаю, слушаю музыку, хожу на рынок, готовлю. Ты можешь забыть о еде, если тебе не напомнить, а здесь всё такое вкусное, что с таким режимом мы рискуем не влезть в свою одежду по возвращении в Париж. Ты сказал, что пока не хочешь никого приглашать, не хочешь видеть людей, ты устал от них. Мы нанимаем только одного помощника. Мустафа знает по-французски всего несколько слов, но кажется в курсе всего остального на свете.

— Где ты находишь их, я не пойму! — недоумеваешь ты каждый раз, поражаясь моему умению легко знакомиться с людьми. Ты иногда ревнуешь и злишься, но в конечном итоге сам привязываешься к ним.

— В Доме Змеи должны быть змеи… — ты лежишь на той самой, «пыльной» софе, которую уже хорошенько проветрили, и перебираешь баночки с краской на подносе. Утром ты проснулся и сказал, что тебе приснилась большая змея. Теперь ты рисуешь её на стене. Я представляю себе наш дом, где бы ты мог расписать все стены, и сердце замирает от восторга.

— Не хотите блинчик? — весело обращаюсь я к Мустафе, переворачивая кусочек румяного теста на сковороде.

Он с удивлением смотрит на меня и с улыбкой качает головой. Здесь не принято, чтобы хозяева угощали слуг, но для меня не существует этого слова «слуга». Эти люди, с которыми мы делим наш дом — помощники, компаньоны, члены семьи.

— Тебе нечем заняться, Пьер…

— Мустафа обещал научить меня готовить тажин из баранины.

— Берегитесь, Мустафа… — ты весело подмигиваешь мне. — Скоро он будет учить вас готовить ваши национальные блюда…

Я обожаю запах восточных пряностей, и ты говоришь, что будь моя воля, я бы открыл базар прямо у нас в доме. Я не спорю. Человек шагает в культуру, но национальный колорит может сам шагнуть в дом, особенно здесь, в Марокко. Я просто всегда держу для него открытые двери.

Вечером мы долго (почти с восточной неспешностью) занимаемся любовью, а после лежим и смотрим на твой «наскальный» рисунок — свернувшаяся кольцами, тёмно-зелёная змея, чуть приподнявшая голову, смотрит на нас со стены. У меня возникает странное и немного жуткое чувство, будто бы она всегда была здесь, в этом доме, а ты своими красками просто освободил её, заточённую камень.