– Я извещу его, мадам, – говорит нимфа. – Не могли бы вы подойти к рупору? Благодарю, сэр и мадам.

На подставке возле цветущего фикуса медный рупор – как от граммофона, но без проигрывателя. Через одну-две минуты, как ни странно, из рупора раздается голос Грейвза.

– Кто?

– Тина, – отзывается она. – Порпентина Голдштейн, сэр.

– Голдштейн? – переспрашивает мистер Грейвз. – Что вы здесь делаете?

– Я просто… – она косится на Криденса, который смотрит большими глазами и молчит. – Я надеялась с вами поговорить, сэр.

Воцаряется долгая тишина. Тина слышит, как бьется собственное сердце. Как дышит Криденс. Как тикают ее часы.

– Ладно, – говорит мистер Грейвз. – Поднимайтесь.

Дверь распахивается, и Тина тащит Криденса к лестнице.

– Зря мы это делаем, – бормочет Криденс. – Ты даже не предупредила его, что я с тобой.

– Все будет хорошо. Ну что может случиться?

Криденс окидывает ее таким взглядом, что Тина невольно представляет, как он оборачивается дымом и пеплом прямо здесь, на лестнице.

– Я серьезно, – продолжает она. – Худшее с нами уже случилось, верно? Максимум, что он может сделать, нас прогнать.

Криденса это явно не утешает, но он все же позволяет отвести себя на шестой этаж. На шестом этаже лишь две двери, и мистер Грейвз должен быть за дверью 602. Тина поднимает руку и стучит. Дверь рывком открывается на несколько дюймов, натягивая цепочку, позволяющую видеть только часть мистера Грейвза и полутемную комнату за ним. У мистера Грейвза глубокие линии между бровями и недельная щетина на лице.

– Голдштейн, – говорит он. – Вы не одна.

– Да, сэр. Я привела друга…

Тина оборачивается на Криденса – тот стоит, отвернув голову и прикрыв лицо рукой. Тина, потянувшись, дергает его за запястье, заставляя опустить руку. Он вздрагивает. Она его отпускает.

– Я привела одного нашего общего друга, – поспешно говорит Тина.

Она переводит взгляд обратно на мистера Грейвза, который по-прежнему стоит у двери. Он смотрит мимо на нее на Криденса, глаза у него становятся такие большие, что темная радужка полностью появляется на порозовевших белках. Губы, окруженные уже почти настоящей бородой, приоткрыты. Тина понимает, что волосы у него не расчесаны.

– Криденс, – выговаривает мистер Грейвз, и на конце слова его голос слегка сбивается.

– Здравствуйте, – говорит Криденс.

Он разглядывает носки своих башмаков, держась за пальто Тины одной рукой. Другая рука жестко выпрямлена, пальцы сжаты в кулак.

– Ты живой, – интонация восходящая, как вопрос.

Потом лицо мистера Грейвза расслабляется, и Тине становится неловко смотреть. То, что сперва выглядело выражением ужаса, сменяется надеждой.

Цепочка падает, повинуясь невербальному беспалочковому заклинанию, и мистер Грейвз открывает дверь шире. Он в полурасстегнутой рубашке и домашней куртке, на брюках нет ремня, на ногах в тапочках – носков, а ведь Тина никогда не видела его облаченным меньше чем в костюм-тройку. Теперь мистер Грейвз кажется ей почти голым. В волосах у него на груди пробивается седина. Она видит волосы у него на груди!

– Да, – выдыхает Криденс.

Мистер Грейвз подается вперед, будто собираясь сделать шаг, но застывает в дверном проеме.

– Тебя не должно быть здесь.

У Тины екает в груди, и, не успев даже подумать, что будет говорить, она выкрикивает:

– Мистер Грейвз!

– Голдштейн. - Взгляд мистера Грейвза упирается в Тину, и та замирает. – Тина.

И неважно, что на мистере Грейвзе темно-синяя домашняя куртка вместо привычного пальто, и волосы падают ему на лицо. Он выглядит разочарованным, и этого достаточно, чтобы Тина проглотила язык.

– Вы не должны были его сюда приводить. Невероятно опрометчиво с вашей стороны… Я прекрасно знаю, что за моей квартирой следят. Вы могли подвергнуть Криденса ужасной опасности.

– Но, но… – начинает Тина.

Она проверила чертов график. Она знает, что вот сейчас за ними никто не следит. Она все спланировала. Почему мистер Грейвз не понимает? Она бы не стала так рисковать Криденсом!

– И Криденс.

Тот так шарахается, что дергает Тину за край пальто.

– Восставать из мертвых – редкость даже для нас, волшебников. У тебя есть возможность начать новую жизнь, собственную жизнь. Не трать ее понапрасну.

Повисает тяжелое молчание, Тина едва осмеливается моргнуть или вдохнуть.

– Сейчас ты свободен. Ты, наконец, можешь делать все, что захочешь. И у тебя есть магия, которая позволяет практически все. И Криденс, я знаю… Я всегда знал, что ты хороший человек. Ты можешь совершать хорошие поступки. Но это всегда вопрос выбора.

Обернувшись на Криденса, Тина видит, как дергается его горло над воротником рубашки. Даже сейчас, когда голова опущена, шея выглядит длинной. Тина думает, что надо купить Криденсу шарф.

Все идет совсем не так, как она надеялась.

– Да, сэр, – говорит Криденс.

– Я… – начинает мистер Грейвз. – Нет, забудь. Вам обоим следует уйти.

– Да, сэр. – Сердце Тины проваливается куда-то в живот.

– И Голдштейн, – говорит он. – Я верю, что вы поступите правильно.

– Да, сэр, – не совсем чистосердечно отзывается она.

Тина считала, что то, что она делает сейчас, – правильно. Если это не так, то она уже ни в чем не уверена.

Мистер Грейвз захлопывает дверь прямо у них перед носом, но Тина и Криденс еще некоторое время продолжают стоять на площадке.

– Наверное, нам пора, – шепчет Криденс.

– Ты в порядке? – спрашивает Тина.

Сама она чувствует себя опустошенной, а ведь… чувства к мистеру Грейвзу здесь не у нее.

– Нет, – отвечает Криденс. – Но могло быть и хуже.

Тине хочется рассмеяться… или расплакаться. Вместо этого она ведет Криденса к лестнице. Кажется, у обоих глаза на мокром месте, но ни один не подает виду.

– Хочешь пончиков? – спрашивает Тина после спуска на шесть пролетов.

– Не отказался бы.

И они шагают вниз по Парк Авеню, глядя на голые деревья и снующие туда-сюда машины, пока не находят лоток со свежими пончиками. Тина покупает на двоих целую охапку, они съедают все подчистую и выбирают подходящий переулок, из которого можно аппарировать обратно домой.

– Прости меня, – говорит Тина.

– За что? Ты только хотела сделать для нас обоих доброе дело. Теперь он знает, что я не умер, а я знаю, что ему на меня не наплевать. Большего я и не жду.

– Но… – начинает Тина.

И смотрит на Криденса – в чужой рубашке и чужом пальто. Даже под новой, куда более подходящей одеждой, он продолжает горбиться. В уголке рта у него осталось немного сахара, он слизывает прозрачные крупинки и снова хмурится. У него такое открытое и такое грустное лицо.

– Забудь.

В понедельник Тина и Куинни идут на работу. Но Криденсу особенно нечем заняться, кроме как помогать Ньюту со зверями да читать принадлежавший Куинни учебник по заклинаниям с первого года обучения в Ильверморни. В основном заклинания там ориентированы на использование палочки, но есть кое-что и о беспалочковой магии: похоже, в Америке она получила куда более широкое распространение.

Учебники Тины по истории рассказывают, что магия существовала в Америке задолго до того, как туда привезли палочки. До того, как волшебники из Голландии впервые прибыли в НьюЙорк, племена, жившие там, очевидно не делали разницы между магами и не-магами, как их называет Тина, или магглами, как говорит Ньют.

Целый день Криденс в волшебном чемодане возит тачки с кормом и экскрементами, думая о Нью-Йорке без дорог и каменных домов, где некоторые люди просто обладали магией, а некоторые нет. Но все равно жили вместе. Он представляет их голыми и с перьями в волосах, что вряд ли соответствует действительности, но у Криденса нет иллюстраций. Он мог бы вообразить этих людей одетыми, но почему бы не представлять их свободными и нагими. Им стало бы холодно, но ведь у них была магия, думает он, так что им не требовалась одежда. Криденс гадает, как их звали. На каком языке они говорили. Что они ели. Женились ли они и верили ли в Бога. А может, они были язычниками? Эта идея – как и сама магия – волнует и ужасает его. Криденс не уверен, знает ли разницу между возбуждением и страхом – от обоих у него начинает колотиться сердце. Без особой причины, как это часто бывает в последнее время, ему кажется, что его сейчас вырвет, но этого не происходит. Это страх? Или радость?