– Кажется, вы немного перебрали, – говорит Криденс.

Куинни наклоняется к нему.

– Вы правы, сэр.

– Можете называть меня Криденс. Мне так больше нравится.

Куинни поднимает на него глаза, и Криденс, к вящему удивлению Тины, встречает ее взгляд.

– Потому что мы друзья? – спрашивает Куинни. – Как мило, Криденс. Ты… ты славный парень.

Потом она принимается зевать в чашку, и Тина зевает, потому что Куинни зевает. Потом Ньют отворачивается и зевает в сгиб локтя. Криденс держится до последнего, но в конце концов и он зевает, прикрываясь широкой ладонью.

– Ну все, пора в постель, – говорит Тина. – Всем вам.

Ньют моет и убирает чашки. Тина уже не пытается вытащить его из чемодана, но на лестнице отправляет Куинни между собой и Криденсом на случай, если сестра упадет.

– Я забыла туфли, – говорит Куинни, стоя посреди гостевой спальни.

– Утром заберешь, – Тина придерживает ее за плечи.

– Но ведь сейчас утро, Тинни.

Тина ведет сестру в спальню, заклинанием избавляет от платья и украшений. Те плывут на место, а Куинни падает в постель и взбрыкивает ногами.

Иногда Тина удивляется, как не-маги вообще справляются без магии.

– Ты так рада снова видеть Криденса, – бормочет Куинни. – Это как одно большое вечное объятие, самое лучшее. Ты так рада.

Когда Тина накрывает ее одеялом, на глазах Куинни появляются слезы.

– Тинни, – тянет она, беря Тину за щеки.

Она уже плачет, даже всхлипывает.

– Что случилось?

– Больно, – жалуется Куинни, шмыгая носом.

– Где больно? – Тина осматривает ее на предмет порезов и синяков. – Что?

– Все, – отвечает Куинни. – Все так болит, все время.

Тина забирается к ней в кровать.

– Тшш, все хорошо.

Куинни обвивает руками ее шею и рыдает у нее на плече. Так они и засыпают – как пара ложек в ящике буфета, будто они обе снова маленькие девочки.

Куинни просыпается протрезвевшей и несколько смущенной. Но с Тиной нет смысла смущаться. Если кто-то и понимает – хоть кто-то – так это Тина.

Тревоги Тины наполняют квартиру, это раздражает, но в то же время и успокаивает. Будто привычный рев труб, если включить горячую воду, или скрипучая пружина в любимом кресле. Разумеется, Куинни была бы не против, если бы сестра меньше волновалась, но тогда вокруг было бы очень тихо и очень странно.

Ньют тоже постоянно думает, хотя и не волнуется. Он думает о весе и длине окками и гадает, поможет ли Пикетту общение с другими людьми привыкнуть к обществу сородичей лечурок. Ньют смотрит из окна и придумывает имена голубям, поселившимся в здании через улицу. Еще он думает, правильное ли слово использовал для описания окраса одной из четырех известных разновидностей фвупера. Ньют думает и о Тине, но, по мнению Куинни, так и должно быть. Тина тоже много думает о Ньюте, хотя и пытается это скрыть. Будто бы Куинни можно так легко одурачить.

Но Криденс Бэрбоун, теперь, когда он снова единое целое… Криденс держит каждую мысль в своем разуме так, будто это бритва без рукояти. Чем больше он хочет спрятать мысль от Куинни, тем крепче держит. Даже когда он видит сны – а он все еще видит сны, когда Куинни просыпается и приходит в себя достаточно, чтобы приняться за приготовление завтрака – все в его голове кровоточит. Его мысли куда более яркие, чем она предполагала. То, что Куинни слышала прежде, было только половиной Криденса. Причем лучшей половиной.

Через некоторое время Тина выползает из спальни и с полузакрытыми глазами бредет к столу. Сделав кофе парой взмахов палочки, садится его пить. Она уже волнуется, и это такое облегчение.

Внезапная жуткая вспышка чужого гнева заставляет Куинни уронить два яйца, не донеся их до миски.

– Ну ладно, – бормочет она, ликвидируя беспорядок.

Немного погодя в кухне появляется Криденс, пряча что-то за спиной.

– Мисс Голдштейн.

– Он имеет в виду тебя, Тина, – подсказывает Куинни.

– Доброе утро, Криденс, – Тина обнимает чашку ладонями.

– Доброе утро, – говорит Криденс. А потом продолжает: – Мне надо вам кое-что сказать.

Тина заставляет себя полностью открыть глаза.

– Можешь сказать мне все, что угодно.

– Я испортил свою одежду.

Куинни даже вздрагивает, таким ожиданием боли веет от Криденса. Тина трет лицо.

– Но ты же одет.

Криденс опускает глаза и показывает то, что держал за спиной – обрывки темно-синей ткани, практически клочья.

– А, ту одежду.

– Да, – говорит Криденс. – Я не специально. Я хотел ее почистить.

Он врет, Куинни знает. Он совершенно намеренно сделал это и превратил бы все в кучу пепла, если бы знал как.

Куинни наставляет палочку на обрывки.

– Инсендио.

– Не на столе! – вскрикивает Тина.

Двумя жестами она гасит огонь и подзывает совок.

– Я не собиралась чинить эти лоскуты, – поясняет Куинни. – Купим тебе новую одежду.

– У меня нет денег, – говорит Криденс.

– Ничего, дорогой, – отзывается она. – Мне дали премию.

– А мне – прибавку в честь восстановления на службе, – Тина улыбается про себя. – Довольно большую.

– Я не могу принять ваши…

– Криденс, дорогой, хочешь помочь с завтраком? Я знаю, ты немного умеешь готовить, и я обещала показать тебе свои секреты.

Криденс моргает, его обжигающий стыд, кислая злость и боль меркнут перед чем-то ярким и любопытным.

– Мне нужна палочка? – спрашивает он. – Как у вас?

– Ох, нет, – улыбается Куинни, – я начала готовить, как только стала дотягиваться до стола, а этой штуковины у меня не было, пока я не пошла в школу. К тому же нам запрещали колдовать на каникулах.

– Школа? – переспрашивает Криденс. – Школа для волшебников?

Куинни оглядывается на сестру с акульей ухмылкой.

– Десять часов утра нового года, Куинни, – вздыхает Тина.

И все равно, к тому времени, как приходит Ньют в своей полосатой пижаме, Куинни успевает заставить Тину выучить с Криденсом слова школьного гимна Ильверморни. И Криденс выдраил сковороду солью при помощи магии, хоть и предлагал сделать это руками, если не сработает.

– Тебе понравится, – пообещала Куинни.

А потом показала, какой жест использовать, чтобы сполоснуть сковороду, и как высушить ее щелчком пальцев.

– Доброе утро, Ньют

Тине довольно неловко, что ее застали за столом одетой в пижаму и распевающей во все горло. Сев прямее, она тайком проверяет, все ли пуговицы застегнуты.

– Я научила Криденса кое-каким простым чарам, – объявляет Куинни. – У тебя здорово получается, да, Криденс?

– Правда? – говорит Ньют. – Это же замечательно! Выходит, ты владеешь беспалочковой магией?

– Да, – отвечает Криденс. – А еще я свою одежду уничтожил.

– Ну, это уже не так замечательно. Но и не так плохо. Мы всегда можем ее починить.

– Не-а, – вставляет Куинни. – Мы ее уже сожгли.

– Или сжечь, – соглашается Ньют, моргнув. – Так тоже можно.

– Покажи ему, что умеешь, – Куинни посылает в сторону Криденса еще одну сковороду.

Должно быть, тот проделывает хорошую работу: разум Ньюта светится, как небо на Четвертое июля. И он бормочет похвалу, от которой Криденс гордится собой. Хотя бы чуть-чуть.

– Это всего лишь уборка, – говорит он.

– Обскур, как ты… – начинает Ньют.

И эти слова падают на Криденса тяжестью: слыша их, он чувствует себя виноватым и в то же время до сих пор толком не понимает, что они означают. В его голове много подобных слов, незнакомых, но вызывающих ощущение неправильности.

– Считается, что такие, как ты, подавляют свою магию, так сильно не желая ей пользоваться, что она прорывается только в виде Обскури.

– Но я и есть Обскури,– возражает Криденс.

– Я бы так не сказал, – говорит Ньют. – Считается, что Обскур и Обскури – две отличные друг от друга сущности. Впрочем…

И они отвлекают друг друга так успешно, что Куинни благополучно доделывает завтрак.

Самое лучшее в готовке – способность чувствовать удовольствие людей, которые едят приготовленную тобой еду. Куинни расправляется с собственным пан пердю и яичницей с легкой счастливой улыбкой.