– У вас кровь, – чуть слышно говорит Криденс.

– А, – шепча заклинание, Тина постукивает палочкой по одной ступне, потом по другой. – Ты цел? Не поранился?

– Нет, – Криденс осматривает руки – грязные, но невредимые. – Я не поранился.

Тина поджимает губы, но встряхивает головой и все-таки уходит в кухню. Пока она роется в холодильнике, Ньют и Криденс садятся за стол.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Ньют тем же мягким тоном, каким разговаривает со своими зверями.

После долгого молчания Криденс говорит:

– Я не знаю, сэр.

– Пожалуйста, зови меня Ньют.

Тина взмахом палочки разбивает яйца, еще несколькими взмахами приходится выуживать осколки скорлупы. Взбив яйца, она ставит на огонь сковороду с маслом. Такого дара к готовке, как у Куинни, у нее нет, но яичница и тосты обычно выходят съедобные.

– Можете задавать мне еще вопросы,– предлагает Криденс.

– Я даже не знаю, что спрашивать, – бормочет Ньют. – Я просто… Я благодарен, что ты здесь, и что… ты жив.

– Это потому, что та девочка умерла.

Тина оглядывается: Ньют сидит лицом к ней, Криденс смотрит в столешницу.

– Да, – сдавленно соглашается Ньют.

– И вы хотите меня изучать, – продолжает Криденс. – Для своей книги.

Ньют вскидывается.

– Нет!

Тина проливает часть смеси мимо, и та тут же загорается, заставив ее выругаться.

– Криденс, все совсем не так, – говорит Ньют. – Ты… Ты мой друг. Я хочу тебе помочь.

Отправив большую часть яичной смеси на сковороду, а остатки – в мусор, Тина снова поворачивается. Ньют, поставив оба локтя на стол, сидит, наклонившись к Криденсу, замершему в очень напряженной позе – руки по швам, кулаки сжаты.

– У меня нет друзей, – говорит Криденс.

Тина упирается руками в бока.

– Ну извини.

Оба поворачиваются разом, как один, что несколько сбивает с толку.

– А я? – вопрошает Тина. – Думаю, после всего, что случилось, я могу считаться твоим другом.

Криденс смотрит в пол.

– Я убивал людей.

– И я убивала, – говорит Тина, и Криденс вскидывает на нее полные страха глаза.

Если яичница подгорит, пусть ее. Выдернув из-под стола стул, Тина садится и протягивает Криденсу руки – на тот случай, если ему захочется их принять.

– Магия… Магия дарует много возможностей, – она глядит на Криденса, хоть тот и отводит взгляд. – Ее можно использовать в разных целях, но и для магии существуют пределы. Необязательно быть волшебником, чтобы причинить кому-то вред, даже убить, ты и сам знаешь. В Нью-Йорке людей убивают каждый день. И магия…

Она делает глубокий вдох, прерывисто выдыхает.

– Магия не возвращает мертвых. И для нее существуют пределы.

Секунду посмотрев на Тину, Криденс кладет ладонь на обе ее кисти, словно в попытке утешить. Она берет в руки его ладонь, оставив палочку на столе.

– Ты здесь, – говорит она. – Ты жив и цел, и я… Это такое облегчение.

Его рука до того холодная, что Тина ловит себя на попытке немного ее растереть. На лбу Криденса, между бровями, появляется тонкая морщина.

– Ну ладно, – говорит Тина, отодвигаясь. – Мне надо к плите, пока все не сгорело.

Ньют позади негромко произносит:

– Знаешь, я воевал.

Обнаружив, что яичница подгорела с одной стороны, Тина левитирует сковороду к мусорке и переворачивает. Это, конечно, напрасная трата денег, да. Но во второй раз она все сделает правильно. Она сосредоточится. Приготовив достаточно омлета на троих, Тина выливает смесь между кусками ржаного хлеба. А когда разворачивается к столу, Ньют пытается уговорить Пикетта залезть Криденсу на ладонь.

– Никаких зверей на обеденном столе, – заявляет Тина, но оба снова смотрят на нее совершенно одинаково.

Тина со вздохом расставляет тарелки. Пикетт радостно прыгает обратно в нагрудный карман полосатой пижамной куртки Ньюта.

– У тебя есть какая-нибудь подходящая Криденсу одежда? – интересуется Тина.

– Да, конечно. Разумеется.

– Мне ничего не надо, – Криденс кладет руку на столешницу, однако вилку не берет.

– Нужно отстирать кирпичную пыль с твоей одежды, – замечает Тина.

А еще кровь, но этого она вслух не говорит.

Криденс смотрит в тарелку. Затем вдруг принимается судорожно стаскивать пиджак. Из-под жилета – или рубашки – показывается что-то блестящее.

– Откуда это у тебя? – спрашивает Ньют.

Криденс держит пиджак в охапке.

– От матери.

– Нет, – Ньют указывают на свисающую с шеи Криденса подвеску. – Это.

– Мне дал ее мистер Грейвз.

– Очень сомневаюсь, – сообщает Ньют.

Тина чувствует, как проглоченный кусок тоста подступает к горлу, обжигая кислотой и серой. Ньют и Криденс таращатся друг на друга, и Тина гадает, стоит ли вмешаться. Но как? Едва ли Криденс… сделает что-то Ньюту.

– Ты не мог бы дать ее мне? – очень осторожно просит Ньют.

– Ладно, – неуверенно говорит Криденс.

Положив пиджак на колени, он расстегивает темную цепочку и передает подвеску Ньюту. Тина ждет, что Ньют возьмет ее, но тот поднимает палочку и произносит сильное контрзаклятие. Подвеска вспыхивает неприятным зеленым пламенем. Криденс от неожиданности роняет ее, и зеленые язычки выжигают аккуратный кружок на столе, который сестры Голдштейн унаследовали от родителей.

Но Тина рада, что подвески больше нет.

– Это… – начинает она.

– Да. Подозреваю, что он использовал ее, чтобы отслеживать Криденса.

Тине становится дурно.

– Простите, – Криденс сидит, уставившись на прожженное место. – Я не знал.

И только Тина собирается возразить, что они и не ожидали, что он будет что-то знать, как Криденс продолжает:

– Он говорил, мне надо дотронуться до подвески, и тогда он придет.

– Он где-то заперт. Он не может сейчас до тебя добраться.

– Но осторожность никогда не бывает лишней, – добавляет Ньют. – Ты понимаешь, о чем мы говорим?

– Я был на суде, – Криденс берет вилку и крепко ее сжимает. – Я знаю о человеке, который притворялся мистером Грейвзом.

– Он невероятно опасен, – Ньют поднимает плечи чуть ли не до ушей.

Криденс избегает смотреть не то что на Тину и Ньюта, но даже на еду. Касается зубцами вилки края тарелки.

– Я тоже опасен, – говорит он тоном, который Тине очень не нравится.

– Мы все опасны, – вмешивается она. – А теперь давайте есть, пока не остыло. Я не собираюсь готовить третий раз.

Криденс с такой скоростью атакует тост, что Тина сожалеет, что поторопила. Вообще-то, она намеревалась осадить Ньюта, но именно Криденс сует в рот первый кусок с таким видом, будто это наказание. Но потом он жует. И жует. Поворачивается к Тине и сглатывает. Глаза у него становятся просто огромными.

– Как…

Продолжения не следует: Криденс возвращается к еде и берется за второй кусок.

– Спасибо? – неуверенно говорит Тина. – Это всего лишь омлет.

– Ты еще бублики не пробовал,– хмыкает Ньют.

– Подожди, пока попробуешь стряпню Куинни, – Тина принимается за собственную порцию.

Криденс умолкает, полностью сосредоточившись на еде. Он не глотает не жуя, как поступила бы сама Тина, если бы у нее несколько недель не было языка, чтобы чувствовать вкус. Он пользуется ножом и вилкой. Он смакует.

Потом Тина забирает у Криденса одежду. С пиджаком, жилетом и галстуком он расстается легко, потом начинает мяться, пальцы замирают над пуговицами подтяжек.

– Пижама! – восклицает Тина.

Ньют в ответ на резкий взгляд пригибает голову и признается, что пижама у него только одна, насчет чего Тина, в общем-то, уже в курсе. Поэтому она открывает сундук под кроватью и достает синюю фланелевую пижаму, которая принадлежала отцу и от которой она так и не набралась духу избавиться. Сундук внутри очень, очень большой. Там много чего есть. В глазах становится горячо. Тина думает о ночных кошмарах и стаканах воды. О ладони на лбу и голосе, произносящем: «Ты очень храбрая, zeisele , а теперь засыпай».

– Бери, – говорит она, протягивая Криденсу пижаму.