– Да, – говорит Грейвз. – Да.
– Разве предотвращение такого рода ситуаций не является самой сутью закона, мистер Грейвз? Я бы сказал, мы изучили его достаточно досконально.
Грейвз медленно выдыхает. Он мог бы очистить разум, правда. Кажется, сыворотка правды снова выветривается. У него чувство, будто его допрашивают уже несколько часов.
– Да. Да, это… именно то, что закон должен был предотвратить. Я совершил то, что закон должен был предотвратить.
– Разве это не нарушение…
– Да! – рявкает Грейвз. – Да, верно! Я нарушил закон, я зря завел с ним отношения. Я должен был кому-то сказать. Должен был оставить дело на Голдштейн и сообщить президенту Пиквери, что я скомпрометирован.
Ему совершенно точно не дышится легче после сказанного. И он не знает, почему думал, что станет легче.
– Очень драматично, – говорит Самсон. – Но не надейтесь, что это все мои вопросы, Персиваль.
Грейвз стонет, запрокинув голову – пусть самопищущие перья подумают, как это записать.
Но дальше проще. Проще, когда Самсон не расспрашивает его о Криденсе. Говорить о Тезее Скамандере – «Нет, я никогда не встречал его младшего брата. Тезей несколько раз о нем писал. Но мы с Тезеем редко виделись». Или о Тине Голдштейн – «Способная, наблюдательная, но склонная к опрометчивым действиям». Эти воспоминания не приносят боли. Они не чувствуются так, будто их выдернули из него, как мозги из египетской мумии – крючком, из черепа. Это бескровно.
Но когда через несколько часов Самсон с ним заканчивает, и Пиквери распускает суд, Грейвзу делается мерзко. Голод превращается в нечто зубастое, отчего он чувствует себя пустым внутри – той ужасной пустотой, которая бывает после рвоты, большой кровопотери или скорби.
Аврорам приходится поднимать его под руки. Грейвз подволакивает ногу – ту, которая была сломана в трех местах. Он смотрит в пол. Клетка на краю зала выглядит поврежденной, и по спине пробегает дрожь паранойи. Даже если Гриндевальд где-то заперт, у него есть последователи. Если Персиваль Грейвз и был когда-нибудь уязвимым, то именно сейчас. Вид гранитного пола, исцарапанного – словно когтями и зубами – преследует его весь путь до верхнего этажа.
– Если вам что-то понадобится, мы будем снаружи, мистер Грейвз, сэр, – говорят авроры, будто бы до сих пор на него работают.
Потирая запястья, Грейвз нажимает большим пальцем на поврежденную кожу и бормочет заживляющее заклинание. По крайней мере, думает он, все закончено. На сегодня. Все закончено. Он делает три шага по богато обставленной гостиной, и тут мимо проносится ледяной ветер. Все до единого огни угасают.
Грейвз стоит очень тихо. Его первая мысль: Геллерт Гриндевальд выбрался из заточения и идет за ним. Запах темной магии наполняет апартаменты, или ему так кажется. Возможно, магия окружает только его. Он не смеет пошевелиться. Но это не сера. Грейвз ежится от холода и запаха угольного дыма, наполняющего легкие.
– Криденс, – выговаривает он, хотя происходящее масштабнее всего, что призрак Криденса Бэрбоуна делал прежде. За исключением некоторых случаев, начинает думать он, и тут что-то бьет его прямо в грудь и придавливает к полу, будто наковальней. Каждый дюйм кожи покрывается мурашками, каждый волосок встает дыбом.
– Криденс, – хрипит Грейвз. – Что это…
В темноте вспыхивают два огонька и тут же исчезают. Грейвз давит на невидимую тяжесть обеими руками. Холод вгрызается в кости. Словно ему никогда больше не суждено согреться. Словно тепла вообще не существует.
Но давление вдруг исчезает, и Грейвз поднимается на ноги.
– Люмос, – бросает он.
Правая ладонь наливается светом. Все, что он видит – тени от мебели.
– Ты становишься сильнее, да, Криденс?
Это либо призрак человека, умершего без тела, либо Гриндевальд, либо его собственная магия, обернувшаяся против него. Но Грейвз знает, что в его крови нет такой силы. И надеется, что Гриндевальд убил бы его сразу. Так что это должен быть Криденс. Грейвз хочет, чтобы это был Криденс.
Как уродливо с его стороны.
– Я, – начинает Грейвз, – прошу прощения.
Холодный ветер снова проносится мимо, и на этот раз Грейвз поворачивается и следует за ним. Для людей, не обладающих магическими способностями, холод и темнота – признаки призрака. Иногда они замечают огни неясного происхождения. Но, разумеется, волшебники способны видеть сами очертания смерти.
Какие очертания у смерти Обскура?
Какой формы бесформенная тьма?
Грейвз идет на вымораживающий холод.
– Ты злишься, и я держу тебя здесь, – говорит он. – У тебя есть причины злиться. Я заслуживаю этого, я не буду умолять о прощении. Я… Из-за меня с тобой случились ужасные вещи. Ты знаешь, да? Вот почему ты здесь.
Задев край шкафа, Грейвз пошатывается. На плечи давит, и он опускается на колени. Шум бегущей крови в ушах превращается в нечто, напоминающее рев зверя или мотора. Что-то скребет затылок. Темнота тянет за одежду.
Грейвз стаскивает пиджак и жилет. Не то чтобы они защищали от этого холода.
– Тебя не должно быть здесь, – говорит он, потому что призракам положено оставаться там, где они умерли.
Не то чтобы он хочет, чтобы нечто настолько могущественное и недоброжелательное поселилось на станции Сивик-холл.
– Тебя вообще не должно быть в Нью-Йорке. Это моя вина, я знаю. Если бы я был лучшим человеком, – говорит Грейвз, потому что он эгоист.
Потому что он хочет эту вину.
Если бы он был лучшим человеком, лучшим аврором, лучшим начальником, в Нью-Йорке вообще не появилось бы треклятого Обскури. Не говоря уже о таком, который живет… прожил почти так же долго, как Грейвз проработал аврором. Под плохо сидящей одеждой Криденса скрывались десятилетия силы и страданий, а Грейвз думал только о…
Голдштейн хотя бы хотела помочь. Хотела ворваться в церковь и арестовать Мэри Лу, защитить детей. А Грейвз говорил ей ждать и ставил под вопрос каждый ее шаг. И все это – пока целовал Криденса в укромных углах и тени переулков.
Он писал письма лишь из удовольствия быть обожаемым кем-то красивым, кем-то, кому был нужен он и только он.
Если бы он погиб в Шварцвальде, никто бы не узнал и не рассказал Криденсу. Но если бы он погиб в Шварцвальде, никто не отправился бы в НьюЙорк его искать и не обнаружил бы вместо него Криденса.
Вес на затылке подобен мечу, готовому снести ему голову.
– Если ты не убьешь меня, – говорит Грейвз, – мне придется… Мне придется от тебя избавиться. Или это сделает кто-нибудь другой.
Холод хватает Грейвза за горло. Выдавливает воздух. А потом, как всегда, отпускает. Грейвз на секунду сгибается, шумно втягивая воздух, и вскакивает на ноги. Невозможно подарить Криденсу покой, дать ему мир и тишину. Даже если это все, чего Криденс заслуживал. И все-таки Грейвз совсем не уверен, что владеет беспалочковой магией достаточно, чтобы развеять всю силу и боль, которую Криденс унес в свое посмертие.
– Ты должен меня убить, – говорит он призраку Криденса.
Потому что иначе у Грейвза ничего не выйдет. Он не сможет упокоить этого призрака. И не позволит никому этого сделать. Он оставит Криденса для себя, вот таким, даже если это будет значить вечную боль.
Кажется, именно боль – это все, что осталось от Грейвза. Будто Гриндевальд отобрал у него все, что для него что-то значило, и бросил умирать. Лучше бы он умер – так было бы милосерднее. Это настоящая трусость, он знает, потому что хочет только освободиться. Если бы он умер там, где Гриндевальд его оставил… Он никогда бы не узнал, что сталось с Криденсом Бэрбоуном по его вине.
Магия появляется в костях рук в то же время, что и слезы в глазах.
– Криденс! – кричит Грейвз.
Что-то в темноте обрушивается – наверное, книжный шкаф.
– Это должно закончиться! – громко говорит он. – Этого вообще не должно было случиться!
Чувствуя приближение холода, Грейвз поустойчивее становится на ковре и остается стоять, даже когда холод впивается в него, как стрела. В ограниченном пространстве апартаментов завывает ветер. Мелкие вещи дрожат и сыплются на пол. На кухне бьется посуда.
