Ветка потеряла счет времени окончательно и дорого бы дала за хоть какую-то информацию о будущем… даже более того — просто за понимание, какое теперь число. Перевалила зима середину или нет, например.

Временами она снова заболевала, но уже не так сильно, как в тот раз, когда выздоравливать пришлось у гномов. Достаточно большого и жаркого костра, чтобы просушить и прогреть как обувь, так и одежду, разложить не получалось. Иногда Ветка раскачивалась над скудным костерком, обхватив тонкими пальцами плечи, отчаянно натягивая на себя всю наличную одежду, и глядела в никуда.

Она давно не задавалась вопросами — получится ли, когда, где, как. Просто работала программа, которую она умудрилась установить сама себе. Яркие эмоции, переживания — все отступило перед голодом, холодом, отчаянием. Ветка, которая решила не выходить ни к каким поселениям, теперь и не смогла бы этого сделать.

Нюкта уходила, и временами Ветка, оставаясь одна, бессильно падала на пол около едва теплящегося огонька… и думала, что будет, если инстинкты победят и волчица, предположительно несущая в себе искру бесценной жизни, попросту не вернется. Но у нее не было сил ни сопровождать Нюкту, ни удерживать ее.

Были мысли и вернуться к гномам — но они слишком далеко ушли, прежде чем остановиться на зимовку, и Ветка опасалась заблудиться… да еще и на пути, обратном тому, которому она следовала.

В полном отчаянии, ледяной неподвижности и голоде, пройдя множество кругов бессмысленного внутреннего ада, Ветка обращалась мысленно к Трандуилу. Она перестала бояться думать о нем и просила помощи — так, как будто он был всемогущим, всевидящим и мог протянуть к ней нити благого колдовства через зиму, темень, безнадежность и бессилие. В воспоминаниях король лесных эльфов представал ослепительно сияющим, невероятно прекрасным, чудесным… отстраненным. Неземным. Мудрым и могучим… но почти безразличным.

«Я уже не знаю, что это было, — шевелились губы Ветки, — что это было… какая невероятная цена за любовь, за надежду, за крохи счастья… как много приходится преодолевать — смерть… смерть… стать убийцей… жизнь… хранить варжиху в вере, что это темное колдовство можно сделать благим… избегать друзей, наживать врагов… скитаться вот так — во тьме, не зная сроков, не помня чисел, не понимая целей, теряя себя, теряя дар слова… вот так. А дальше будет ли рассвет — все держится лишь на вере и осколках теплых воспоминаний… будет ли… рассвет… сдаться… так просто… просто не вставать, не подкидывать дров… это будет сон. Я хочу сдаться. Я не могу больше бороться. Я не могу. Я хочу сдаться. Холод возьмет руки, пальцы… ноги… до локтей, до колен… поднимется к сердцу… и я усну. Просто усну, и не буду ощущать холода и боли, и мои надежды превратятся в лед. В красный лед. Это милосердно и почти не больно. Надо только решиться»…

Ввалилась Нюкта и тяжело растянулась подле Ветки, свернулась вокруг нее, сгребая в сторону твердыми лапами остывающие угли. Лизнула. Вонь слюны варга как всегда была нестерпимой… Ветка начала тереть лицо, чуть очнувшись.

— Ты без добычи, маленькая?

Нюкта смотрела Ветке в глаза и не улыбалась.

— Нам надо отсюда уходить?

Варжиха вздохнула.

— Мне иногда кажется, что ты понимаешь мою речь, — медленно сказала Ветка. — Всю, до слова. Убегай, оставь меня. Ты родишь его… ты же чувствуешь его… и станешь его матерью. Или отнесешь его к отцу. Ты. У меня нет сил. Я сдаюсь, Нюкта.

Варжиха смотрела, не мигая. Затем вдруг потерла огромной лапой морду.

Ветка посмотрела на почти седую морду волчицы. К холоду снаружи присоединился холод изнутри, идущий из самого сердца.

— Но варги же живут долго?

Нюкта медленно положила голову на лапы.

Женщина запустила пальцы в шерсть на широком лбу. Нюкта смотрела.

— Ты хочешь сказать… хочешь… что отдаешь свою жизнь ради того, чтобы родился он? Ответь мне. Хоть раз. Сейчас. И я больше никогда не стану просить тебя говорить.

Нюкта вздохнула и медленно закрыла глаза.

— Почему? — зашептала Ветка, ощущая, как по щекам поверх слюны варга потекли горячие слезы. — Почему ты оберегаешь меня, не пробуешь сбежать, почему отдаешь ему свою жизнь? Ты совсем не обязана это делать, Нюкта. Ты не обязана. Это злое колдовство, которое связало нас. А теперь ты стареешь… и отдаешь ему жизнь. И значит, он есть. Он есть, Нюкта. И значит, все не напрасно. И значит… но почему?..

Нюкта подняла голову и перелегла в позу сфинкса — горделиво, подняв голову. Ее целое ухо поднялось топориком.

Ветка смотрела молча.

Долго.

— Ты просто приняла это… как испытание… как дар, Нюкта?.. Ты получила меня… сына… призвание, цель… возможность изменить мир… возможность… обрести разум?

Глаза варжихи светились во мгле пещеры.

— Так много смирения… — прошептала Ветка. — Так много силы… мне никогда не сравниться с тобой… я любила отца… того… кто в тебе. Но ты — ты… он родится. Обещаю. Он никогда не забудет тебя, Нюкта. Я не позволю ему забыть. И теперь я сдалась и хотела бежать… в Чертоги… а ты готова сражаться за него до конца. Мне стыдно, маленькая.

Нюкта вздохнула и снова потерла лапой морду.

— Ты не сможешь заботиться о нем. Ты умрешь, — выговорила Ветка. — Тебе нужна я. Ему нужна я. Ты передашь его мне… ты чувствуешь его…

Воцарились тьма и молчание.

Много недель спустя Ветка будет вспоминать каждый миг этого разговора… и столько же раз, сколько считать его истинным, она будет думать, что варг просто слушал ее голос, просто почесался, просто перелег в другую позу — и это ничего не значило. Потому что верить в истинно чудесное — тяжелый труд.

— Так чего же мы ждем, — жестко сказала Ветка, — собираемся и двигаемся, пока мы совсем не ослабли. Надо переместиться туда, где будет дичь, Нюкта. Нам надо двигаться на север. Нам надо двигаться к Дол Гулдуру. Мы же хотели зимовать там.

Нюкта коротко тявкнула.

С первыми лучами солнца они были в полной готовности для дороги. Ветка последний раз посмотрела через черные воды Андуина на едва сверкающий край леса Лориен на горизонте… и повернулась спиной к путеводной реке, которая столько месяцев помогала двигаться к цели.

Теперь задача становилась сложнее — направляясь на северо-восток, выйти к краю Сумеречья. Никаких ориентиров по пути больше не предполагалось.

А ошибка могла стоить слишком дорого.

Вечер первого же дня возобновленного пути принес долгожданную дичь — Нюкта, сбросив Ветку, изловила двух зайцев, тощих, но съедобных. На окраине перелеска нашлось много хвороста, и женщина развела жаркий костер под укрытием камня. Прежде чем Нюкта сглотнула заячьи тушки, оставив головы, Ветка плакала, разбирая густую заячью шерсть.

Потому что белый пух легко выщипывался, а под ним был хорошо виден серо-рыжий подшерсток, густой и гладкий.

Потому что шла весна.

— Видишь, малышка, — шептала Ветка, — иногда мнимая безопасность и попытка отсидеться оборачивается смертельной опасностью… а любое движение к цели становится спасительным. Я всегда так думала, была в этом уверена, а теперь это надо было только вспомнить. Только вспомнить, Нюкта. Мы больше не остановимся и не сдадимся. Мы. И он будет. Ты же знаешь.

Двух тушек тощих зайцев Нюкте было мало, но это все же лучше, чем ничего — особенно после продолжительной голодовки. Нюкта сыто облизнулась и привычно свернулась люлькой.

Ветка накрылась пологом и до самого утра разглядывала звезды на темно-синем, внезапно прояснившемся небе.

«Когда-нибудь… кто-нибудь… расскажет мне, как они называются. Они все. А я расскажу тебе, Даня. Любимейшие светила твоего народа будут сиять тебе, малыш. Будут сиять. А ты обязательно сложишь из них новое созвездие — созвездие Большой Волчицы. Ты будешь играть звездами… звездами».

Ветка опять плакала, Нюкта вздыхала сквозь сон, звезды сияли, а зима, перевалив за половину и двигаясь к весне, затаила свое ледяное дыхание.

***

… Ветка, видимо, уже приблизилась к Чернолесскому тракту. Из-под снега тут и там торчали черные камни, ветром снег выдуло, зато в укрытиях или около крупных останцев сугробы были еще очень высокие.