Никому, лишь себе, признался бы Трандуил – да, он сомневался, что полюбил.

Как отделить волнение плоти, жалость, любопытство; как принять то, что он, бессмертный Владыка величайшего лесного королевства, повелитель авари, снова сумел отдать сердце и свет фэа…

Человеку? Человеческой женщине?

Плод, который был зачат в теле Ольвы, изгнал последние сомнения.

Любовь. Какой бы она ни была. Любовь не эльфийская, но от того не менее страстная. Глубочайшая. Любовь, позволившая памяти о незабвенной супруге засиять драгоценным бриллиантом… и перестать бередить душу, подобно отравленному куску металла, застрявшему в ране после битвы.

Ольва Льюэнь, желтоглазая майа Торина. Подданная Эребора, выходец из другого мира, странного мира; владелица Герцега, неугомонная и непоседливая, как ребенок, несмотря на тот возраст, в котором люди обычно делаются уже матронами и матерями многочисленного потомства…

Ее короткие волосы, покрашенные ядовитой краской, ее морщинки около глаз, ее фигура не то мальчика, не то эльфийки, ее причудливые умения и навыки, способ себя держать – все это заворожило царственного эльфа… и покорило сперва его разум, а затем фэа и плоть.

Для какой новой великой цели предназначил его Эру, что позволил вновь испытать такое чувство? Оживил взгляд, воспламенил сердце, вернул молодость духа, интерес к миру? Позволил пройти складкой Арды и убедиться – мир не един, но множественен, как и предполагал неугомонный златой эльф…

Позволил получить удар мечом в сердце, умереть и воскреснуть, обретя любовь.

Любовь.

Вот первый плод этой любви – победа, одержанная в Дол Гулдуре; Враг, выбитый из оплота, занимаемого много десятков лет.

Или он, Трандуил Ороферион, врос корнями в почву Эрин Галена, и сам сделался подобным древу – могущественному, но косному, неспособному идти куда-либо, навеки приросшему к одному месту?.. И его надо было встряхнуть, оживить, вынудить снова двигаться, измерять конским шагом пространства Средиземья, чтобы вернуться иным – ибо в дорогу мы всегда выступаем одними, а возвращаемся всегда новыми?..

Трандуил вспоминал балы и праздники, которые назначал и возглавлял, тоскуя по прошлому, по Дориату, сияя, подобно звезде, с черной пустотой в душе. Водопады вина, позволяющие иногда забыться. Глорфиндейла считали пьяницей?.. Никто не видел и не знал, как временами пил он – юный внешне, прекрасный и величественный, неизменно мудрый, хотя и капризный, Владыка Лихолесья, тысячелетний вдовец. Витязь пил открыто, оплакивая просчет или обмывая победу, не тая своих чувств… а он…

Трандуил встряхнул серебряными волосами. Теперь всему этому конец. Настолько молодым и живым он не помнил себя – но знал, что был таким. Пришло время вернуться к себе, что бы ни случилось. Длиннейший путь скорби, существования прошлым завершен – а впереди, сколько бы ни было, жизнь и свет.

Ольва не может погибнуть. Ребенок не может погибнуть. Они слишком ценны для Некроманта.

Красный орк будет изловлен и подвергнут пыткам; где бы ни была маленькая человеческая женщина – ее надо отыскать и спасти.

Во влажном рассветном мареве Трандуилу виделись десятки свиданий, которых не было, и которых, возможно, не будет.

Ольва, полностью нагая, вступает в серебристые струи водопада.

Ольва беззаботно скачет на белой оленихе и радуется скорости и цветущей в лесу весне.

Ольва снисходит на шелковое ложе – уверенно, как повелительница и Владычица, и тонкие шитые шелка стекают по ее сильному телу на ковры Сумеречного дворца.

Ольва закидывает руки ему на шею – избавившись от сомнений, приняв все как должное, открывая душу и вытравив из нее страх, страх, который всю жизнь, вместе с волей Темнейшего, гнал и гнал ее прочь от счастья.

Трандуил едва слышно застонал и тут же осек сам себя. Никому и никогда не следовало постичь глубины того, что чувствовал сейчас лесной король.

Никому и никогда не следовало видеть его ранее, подвергнутого чрезмерному влиянию дорвиниона.

Никому и никогда.

На широкое плечо Трандуила легла теплая ладонь – Владыка знал буквально десяток эльфов, которым была бы позволена такая вольность. Мэглин уселся рядом, рассматривая край солнечного диска, проявившийся в тумане.

- Думаешь о ней? – голос Трандуила лег бархатом, голос, которым он без труда покорял и очаровывал, когда хотел.

- Я думаю, Владыка. Я вспоминаю лилейное озеро. Ее истерзанное тело, которое, однако, Азог не повредил так, как мог бы. Ее невероятный ужас, который заморозил ее душу, как замерзает пичуга, попавшая в ледяной смерч. Пленение было для нее страшным отзвуком уже пережитого ранее… она старалась справиться… и не справилась.

- Ты помог ей справиться, - ровно выговорил Трандуил. – Я знал, что ты сможешь. Но к чему это… сейчас?

- Владыка…

- Говори, Мэглин. Я слышу – все, кто вокруг нас, спят.

- Мы можем найти разное, Владыка. Насилие, пленение – это очень страшно для Ольвы. Саурон после ее побега мог быть непредсказуемо жестоким.

Надолго повисло молчание.

- Владыка…

- Ты же понимаешь, - тем же ровным тоном выговорил Трандуил, - что лилейного озера больше не будет. Ты говоришь мне, что Ольва может быть искалечена, сломлена, она может потерять ребенка… и ты готов снова забрать ее и исцелить. И оставаться с ней ее человеческий век.

- Да.

- А ты понимаешь, что за такую дерзость, - голос Трандуила начал наливаться гневом, - я могу вынуть меч из ножен и казнить тебя прямо сейчас?

- Я понимаю, Трандуил Ороферион. Но однажды ты уже сказал…

- Забудь.

- Это вряд ли, - не менее заносчиво, чем говорил сам Трандуил, выговорил лаиквенди. – Я не забываю, сын Орофера. – Тон его снова сделался искренним и нежным:

- Будь готов к разному, мальчик мой. В любом случае я буду рядом… ваше счастье, твое и ее, драгоценны для меня.

Трандуил старался успокоиться, утишить гнев, раздувающий его резные ноздри. Затем он негромко выговорил:

- Если что-то случится с Ольвой – я сам снова сделаюсь мертвым, нандо. Я не хочу даже думать о том, что могло происходить в Минас Моргуле… отчего замолчала ее фэа… и какой, как и где я обрету ее снова. Я оценил и запомнил все, что ты сказал мне… и все, что не сказал. Человеческой безумице или калеке не должно будет сидеть на троне рядом со мной.

Повисла тишина. Солнце золотило Бурые равнины, и путь к зубцам Мордорских гор пролегал, петляя, по не самым гостеприимным местам Средиземья.

- Но она будет сидеть, - тихо упали слова с губ Владыки Сумеречья. – Какая бы ни нашлась. Будет. Верь.

Эльфы снова замолчали – а лагерь тем временем неспешно поднимался. Раздули костры, повесили котлы с водой над вспыхнувшим огнем…

- Я верю, мой король, - совсем негромко выговорил Мэглин. – Иногда мне кажется, что Ольва совсем рядом, что стоит прислушаться – и я услышу ее фэа. Иногда.

***

Путники в очередной раз поседлали коней. Герцег, чуть восстановившийся в дороге, все еще был худ, но не производил такого впечатления, что прямо сейчас падет под своим царственным всадником. В немалой степени оживлению ганновера способствовала Белобочка Гэндальфа и ее мирный и покладистый дамский нрав.

- К вечеру мы окажемся у Харадского тракта. До Мордорских гор рукой подать. Дальше путь проляжет по более открытым местам… но и более опасным. Воздеть доспехи, оружие наготове, - скомандовал Трандуил. – Не снимать тетивы с луков.

После скромного завтрака кони шли и шли по камням и сухой, не напитавшейся дождями земле, выстукивая вечный путевой ритм.

У Харадского тракта, ближе к вечеру, Трандуил поднял Герцега на большой плоский камень и долго вглядывался в горы, равнину позади, пыльную ленту дороги. Сердце его билось неровно, и король эльфов мучительно перебирал в памяти, что же он забыл; казалось, какая-то важная отгадка должна буквально лечь ему в руки, лечь прямо сейчас – но нет, ничего не удалось услышать или вспомнить, и лишь тревога, терзающая душу, оказалась реальной.