7 [августа 1907 г.]. Вторник
Убийственное состояние. Я – в отчаянии. Вид отвратительный. Сегодня часам к 4 пошла в театр. Вендерович при виде меня пришла в ужас. Поговорила немного с ней – и скорее бежать.
Завтра пойду в театр с утра. В 11 часов приемные экзамены.
8 [августа 1907 г.]. Вторник
4 часа.
Была в театре. Все нашли, что похудела я страшно. Конечно, кажется так оттого, что я выгляжу скверно. Нос – толстый, а вообще – некрасивая. Слава богу, что Вас. нет…
Завтра пойду непременно – назначен публичный приемный экзамен.
Только бы Вас. не было.
Сегодня в 7 часов – прием сотрудников.
Хочется пойти, хотя еще не знаю.
½ 6-го.
Немного прибралась в комнате.
Развесила свои гравюрки, расставила портреты. Стало уютнее, лучше. Настроение тревожное, неопределенное. Боже мой, Боже, какой пустяк играет иногда важную роль в известные периоды жизни…
Ведь если разобрать – в сущности, вздор какой-то – вскочил на носу прыщ, и из‐за этого – ужасное состояние, мучения такие, что с ума сойти можно, все только потому, что я уродина… Примет лицо хороший вид – и я стану опять веселая, оживленная, буду петь целыми днями. Господи, вздор, а я вот страдаю, мучительно…
Вчера заходил Горев…
Первая его фраза, когда он вошел, – «Ну как вы похудели!»
Потом, вглядевшись, нашел, что я загорела и вообще изменилась, и по лицу я видела, что перемена не к лучшему.
И это огорошило, привело в глупое смущение, и весь вечер был испорчен…
Ужасно!
10 [августа 1907 г.]. Пятница
Сейчас с репетиции.
Немного лучше состояние: усиленно питаюсь, вид стал приличный.
Ночь сегодня – всю напролет не могла сомкнуть глаз, волненье какое-то, сердцебиение, бум, бум без конца… И отчаяние какое-то охватило, и страх, что я с ума сойду… Все вместе…
Действительно – тучи какие-то кругом сгустились… Все в один голос твердят – «постарела», «подурнела», «похудела», сама чувствую себя – отвратительно, сил мало, спать не могу…
И Вас. нет до сих пор. Вдруг болен… Господи, так страшно!
А тут еще приемные экзамены, успех Ждановой325, страх, что я отойду на второй план, что она займет мое место…
Вообще, так мрачно все…
Боже мой, Боже мой…
Молю только Господа, чтобы он силы мне дал все перенести, все пережить…
Я так как-то устала.
От малейшего толчка я падаю.
И сил нет подняться…
С трепетом жду встречи с Вас.
Что-то он скажет…
Я вглядываюсь в зеркало, усиленно вызываю в памяти прежнее лицо, прекрасные глаза, и с ужасом вижу, что я – стала другая…
Особенно глаз жаль…
Они были такие хорошие, такие ясные, красивые…
А теперь сузились, выцвели как-то, совсем, совсем не то, что раньше…
И мне так страшно…
Если бы я была уверена в Вас.
Если бы я знала, что мое лицо играет самую незначительную роль в его чувстве ко мне…
Помню, он мне сказал 18‐го вечером: «Ты хорошенькая…»326
Скажет ли он это теперь…
Горев увлечен Ждановой, слыша кругом обо мне «постарела» и проч., начал, по-видимому, тоже охладевать, хотя к этому я отношусь с удивительным равнодушием.
Господи, скорее бы Вас. приезжал.
11 [августа 1907 г.]. Суббота
«Пришла беда, растворяй ворота…»
Заболел глаз, веко красное, распухшее все… Сейчас опять отчаяние какое-то охватило…
Утром сегодня встала такая интересная, свежая, думала, что все кончилось, заживу теперь хорошо, весело, и вдруг.
Господи, Господи, за что?!
Если это надолго, я прямо с ума сойду. Не могу больше.
Вас. нет.
13 [августа 1907 г.]. Понедельник
2 часа дня.
Вас. приехал. Кажется, вчера еще. Утром была в театре – но не видала его, вероятно, вечером придет. Когда Балиев сказал сегодня, что Качалов в Москве – я думала, с ума сойду [слово вымарано]. Я бегала по театру, пела, прыгала, вела себя как гимназистка…
Неужели сегодня я увижу его?! Мне не верится.
А может быть, он не придет сегодня в театр.
Настроение чуть-чуть получше последние дни. Сегодня опять долго смотрела на Жданову. Удивительно хорошенькая. Мне страшно. А я – такая некрасивая последнее время. Нарочно страшно много ем, чтобы пополнеть и хорошо выглядеть, но ничего не помогает – урод уродом.
Еще год – и я буду совсем старая. А Жданова расцветет, вырастет, Боже, лучше не думать об этом.
Заиграла шарманка – «Ожидание». Как грустно! Вспоминаются «Три сестры»327…
Господи, Господи, не оставляй меня!
14 [августа 1907 г.]. Вторник
Утро.
Все еще не могу прийти в себя…
[Строка вымарана.]
Ночь почти не спала…
Чувствую себя так слабо…
Перед глазами прыгают какие-то блестящие точки…
Вас. …
Когда я шла домой вчера ночью, все вертелось у меня в голове и в душе радость боролась с отчаяньем.
Что-то чужое, чужое в нем [появилось!!!! – вымарано].
Господи, мне хочется крикнуть на весь мир!
А может быть, это от бороды и усов… Что-то чужое в лице… странное, новое…
Но он – такой интересный, молодой, крепкий.
Когда он подошел ко мне – все разбежались в один момент, и мы остались вдвоем. «А вы похудели, Аличка, лицо обострилось».
В коридоре было темно; он взял меня за обе руки и подвел к фонарю… «Похудели здорово…»
Потом ходили по коридору – и говорили, он рассказывал о лете, меня расспрашивал о новостях театра, о даче… Потом в перерыве его окружили со всех сторон, а я повертелась немного и ушла.
[Потом. – зачеркнуто.] Началась репетиция – я пошла в зрительный зал, села с Званцевым и Лаврентьевым. Вас. – стоял у [эстрады. – зачеркнуто] сцены, потом увидал нас и подсел. Сидели все время и болтали о разных разностях, о Фанни [Ф. К. Татариновой], о новых порядках в театре.
Много смеялись, и было так просто, хорошо, оживленно.
Потом Вас. ушел – и долго не приходил, я повертелась в коридоре, в буфете, забежала в контору – нигде его нет. Неужели он уже ушел домой?! И даже не простился…
Тупая боль сдавила все внутри. Пошла говорить по телефону с Милкой328.
Прохожу по коридору – стоит со Стаховичем329.
Немного отлегло…
Здесь еще…
Опять какая-то надежда.
Говорю по телефону.
Вдруг входят в контору – Владимир Иванович [Немирович-Данченко], Германова и Вас. Я кончила говорить – выхожу из будки. Вас. надевает пальто.
В голове опять стало как-то неясно…
Поздоровалась с Марией Николаевной [Германовой], Владимиром Ивановичем и стала подниматься по ступенькам кверху.
Вдруг – «до свидания, Алиса Георгиевна». Не глядя на него – подала ему руку и почти бегом бросилась вон.
Машинально пошла прямо в уборные…
В душе было одно тупое-тупое отчаяние.
Оделась – вышла на улицу…
В голове пусто.
Дождь моросит.
Черные тучи – повисли угрюмо.
В воротах – черный силуэт…
Сначала не обратила внимания. Потом присмотрелась – Вас. стоит, дожидается…
Остановились…
Взял мою руку, прижался губами.
Постояли немного молча…
Я бы с удовольствием вас проводил, дорогая Аличка, да уж очень у меня голова трещит, на извозчика сесть прямо не в состоянии, со мной бог знает что может сделаться, а идти пешком – уж очень далеко вы живете, ей-богу, и рассмеялся.
