В его глазах отражалось небо. По-осеннему облачное и серое. Невозможно прекрасное. Он рассеянно улыбнулся — явно не Скаю, скорее собственным мыслям — и снова заиграл, а потом запел. Тихо-тихо, на грани слышимости. В его улыбке была эйфорическая радость и счастье. В его песне — боль.

Страшная боль. Практически осязаемая. Скаю казалось, если он протянет руку — сможет ее потрогать. Он боялся этой боли, он слишком хорошо ее знал, а Алек, казалось, знал, что он здесь, знал, что он чувствует — и продолжал петь. Наверное, стоило спросить его: «Зачем?» Стоило разделить с ним всю эту тоску и отчаяние, но Влад не мог. Мешали страх и странное, отвратительное ему самому очарование момента. Проснувшийся Кирилл подошел к ним и вытащил из-под струн рукав. Гитара зазвучала, плача, жалуясь. Странная песня, больше похожая на заупокойную молитву. Скай опустил глаза и, наконец, увидел то, что Блэк, похоже, заметил сразу: на кровати у колен Алека лежала фотография прошлого алого лидера.

Сердце сжалось и оборвалось, словно перетянутая струна под изрезанными в кровь пальцами. Скай никогда бы не признался в этом самому себе, но мечталось, что вся эта боль, эта тоска — она лишь потому, что они больше не вместе. Глупые, глупые надежды.

Рука Кира легла на фото, а Алек вздрогнул, будто просыпаясь.

— Пошли, — негромко бросил Блэк.

На улице было холодно, моросил противный мелкий дождь. Скай поежился, но промолчал, послушно следуя за двумя ломанувшимися в лес идиотами. Остановился вместе с ними на какой-то полянке, рядом с узкой речкой, даже ручьем скорее.

— И зачем мы… — начал он, но Блэк оборвал на полуслове.

— Он любил сюда ходить, Скай, — друг прикрыл глаза. — Праха его мы не соберем, но, — его пальцы сжали фотографию. — Есть вещи, которые нам нужнее.

Вспомнилась смерть Алекса — яркий алый цветок пламени на нежно-голубом небосклоне. Наверное, где-то и остались обломки его машины, но их не нашли, хотя искали старательно, в этом Скай был уверен. Система распознавания «свой-чужой», в уничтожении которой требовалось убедиться, стимулировала лучше, чем любая, даже самая личная, заинтересованность, но результатом поисков стал прочерк вместе с огромным вопросительным знаком. И похороны — даже пустого гроба — отложились, а потом была Рига, потом Прага. Водоворот войны закрутил настолько, что не случилось у Алекса ни могилы, ни похорон. Одна память, их память. Их всех и каждого в отдельности, вот только Блэку и Алому этого, похоже, оказалось мало.

Скаю захотелось сбежать от этих двоих, но он остался, сам не зная, почему. Наверное, вспомнились слезы Саши, вспомнилась боль и ее, и Кирилла, и его собственная. Запоздало его накрыло осознанием того, что Алекса действительно больше нет — и он послушно помог раскапывать промерзшую почву. Фотография легла в неглубокую ямку, потом на нее упала первая горсть земли, а Скай почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Они утрамбовали эту импровизированную могилу, насыпали сверху горку, воткнув в нее наскоро свернутый из веток крест. Алек странно улыбнулся, скользя по нему пальцами, потом поднялся с колен, отряхивая штаны. Кирилл — как самый верующий — перекрестился и прочел короткую молитву.

— Пусть земля тебе будет пухом, — вздохнул Скай.

— Господи… — алый лидер вдруг засмеялся, шало улыбнулся и продекламировал, нарочито нараспев. — Молю тебя со всей страстью, не сдерживая отчаянья, боли и страха, скажи, почему кратчайший путь к счастью — всегда ведет через на хуй?

Блэк закатил глаза и ответил ему подзатыльник, а Скай вдруг заржал, громко, в голос, не сдерживаясь. Молитва была воистину великолепна. Алексу бы понравилось.

Что было дальше, он помнил довольно плохо: кажется, было ветрено и шел дождь. А может, солнечно и тихо. Или даже выпал снег — черт его знает. Самодельная могила с перекошенным крестом из веток осталась где-то в лесу, они сами давно были в части, но поминки, ставшие логичным продолжением похорон, продолжались. Длились и длились, без конца и края. Новички, старички — все смешались в едином порыве помянуть прежнего алого лидера. Начинали втроем, потом присоседился Ленька, узнал за что пьют и так и остался с ними. Потом подошел кто-то еще из тех, кто был с ними изначально. К концу первого дня половина собравшихся в общей казарме Алого никогда и не знала, но пила за память, честь, верность, «землю пухом» и чистое небо с брызжущим энтузиазмом. Говорили, вспоминали — реальные случаи и сказки, добрая часть которых к Алексу вообще отношения не имела, перемешивались и сливались в общий фоновый гул. Временами кто-то из бывалых говорил сакральное:

— А помните…

И он вспоминал, и эти воспоминания отдавались глухой болью в груди, а сердце то сжималось, то рвалось на части. Алек, сидящий так близко и так безнадежно далеко, смотрел куда-то в пустоту невидящими глазами и пил. Сосредоточенно, будто от этого зависела его жизнь, а может, он просто держался за этот стакан, как за последнюю константу ускользающей реальности. Он не плакал, Блэк не плакал тоже. Да и у самого Ская слезы как-то не шли, глухое накатывающее отчаяние стремилось вырваться громким воем, а не соленой водой, стекающей по щекам. Бессмысленно рыдать, главное помнить. И он помнил, вспоминал: смеющегося Алекса, вторящую ему девушку с невозможными светло-карими глазами, улыбающегося Блэка, бег наперегонки до машин — все это было, но как будто бы давно и не с ними. Ничего не осталось…

Скай горько усмехнулся, косясь на русого парня с не менее невозможными глазами — только серо-стальными — сменившего ту девушку, и торопливо отвел взгляд. Все из-за него.

Алекс погиб из-за него, но иначе она бы умерла. Саша стала Алеком из-за него, но она бы не выжила по-другому. А его ошибка — бля, ну кто ж знал? Она сама не показала, сама — разумом он это понимал, но что-то в глубине души не соглашалось и груз вины не желал отпускать. Он осушил очередной стакан, наблюдая, как Блэк обхватывает Алека за плечи и что-то жарко шепчет ему на ухо. Передернулся. Слишком близко, слишком лично, слишком интимно. Нет, наверное, эти двое и правда знали Алекса лучше, чем он. Наверное, недаром Скаю всего казалось, что с Блэком алый лидер общается как-то больше, но не повод же — вот так. Взаимопонимание на почве общей потери. Блядь, как будто он ничего и никого не терял! Счастливый Скай. Ну, в их представлении, наверное, и правда счастливый. Лучший друг жив, бывшая девушка тоже выжила, только пол теперь немного не тот. Мелочи жизни.

А они все такие несчастные. Друг погиб, жены-мужья погибли. Блэк, разве что, не может похвастаться тем, что побывал на пороге смерти, но это поправимо. Скай тряхнул головой, понимая, что его понесло куда-то совсем не туда, и налил себе очередную порцию. Лицо Алекса стояло перед глазами, то ухмыляющееся, то серьезное. Иногда, в глазах мертвого друга появлялась странная печаль вперемешку с нежностью, и ему вспоминалось, что именно так алый лидер смотрел на Сашу. Что все-таки было между ними? И, вроде бы, есть у кого спросить, но он не ответит, в этом Скай был уверен. Хорошо, если морду не набьет, не дослушав. И за дело — на понимание этого остатков сметенного алкоголем разума хватало.

Чей-то смех ударил прямо по нервам, он передернулся и залпом осушил стакан. Каждый звук отдавался шумом в ушах и всплесками непонятной ярости. Скай никогда не замечал за собой любви к мордобою в состоянии подпития. Ну, никогда — до модификации. После — нести его стало чаще и качественнее, а рукоприкладство превратилось в универсальное решение всех проблем. Он сжимал руки в кулаки, тер ладони о грубую ткань штанов и пил, пил, стараясь не сорваться и не полезть в драку. Пока получалось, но провал близился, так что командирскому ору Скай обрадовался, как манне небесной.

— Да, что вы здесь устроили! Нашли кабак, уебки пропитые! Строиться!

Блэк шагнул к майору, пошатнулся и чуть не рухнул прямо в его объятия. Это отчего-то показалось чудовищно смешным и Скай тихо захихикал, слыша, как ему вторит сдержанный смех Алека.