Зверь был в замешательстве: что делать? Преследовать ту, за кем он сюда пришёл или помочь ребёнку, которого он едва не убил.

С другой стороны города раздался другой крик. На этот раз на помощь звала «мать». Уэльт обернулся и увидел, как стражники из соседнего селения окружили женщину, связывая её по рукам и ногам. Другие из солдат пытались догнать и поймать детей, скрывающихся в развалинах города.

«Мать схвачена, – подумал Гкхадту'Уэльт, – теперь она не причинит никому вреда. Значит, нужно спасать девочку».

В несколько махов он добрался Сверчка.

– Её зовут Крапивница, – в слезах произнёс мальчик. – Она мне очень дорога. Она не виновата, что «мать» заставила её сражаться с тобой. Спаси её!

Уэльт поднял с земли металлическую трубу и, согнув её вокруг израненного плеча, остановил кровотечение.

– Ей нужно к врачу, – взмолился Сверчок.

– Знаешь, где его найти? – спросил зверь.

– Да, ты доберёшься до него за двадцать минут. Есть ещё врачи в деревне, но я им не доверяю. В лесу живёт знахарь – он нам точно поможет.

– Веди, – произнёс Гкхадту'Уэльт и поднял Сверчка и Крапивницу на руки.

Лекарь знал этих детей. За то время, когда «мать» обитала в этих краях, раненные отроки нередко приходили к нему за помощью. Как правило, они получали свои травмы, исследуя город Астегор, напарываясь на различного рода древности. Но увидеть вместе с детьми гигантского монстра знахарь не ожидал. Скрывая страх, он попросил Уэльта и Сверчка выйти, чтобы те не мешали ему оперировать. Спустя несколько часов, девочке ничего не угрожало.

– Ей нужно время, – сказал врач, – спустя несколько дней она поправится и может уже идти ко своим.

– Нет у неё больше своих, – заявил Сверчок.

Гкхадту'Уэльт вопросительно посмотрел на него.

– Я связался со стражниками. Они обещали позаботиться о лечи…, – он запнулся, – о моих братьях и сёстрах. К тому моменту, как мы пришли в город – они уже ждали нас. У солдат против «матери» не было никаких шансов – я понимал это. Поэтому я показал тебе, где она обитает, чтобы ты ослабил её, и стража без особых усилий упекла её за решётку за всё, что она сделала.

– Ты говорил, что она – чудовище, страшное, добра не знающее. Но она оказалась человеком, слабым, мощи моей испугавшимся, – сказал Уэльт.

– Нет, она чудовище. Не стоит обманываться тем, что она из плоти и крови, как и я. У неё сердце демона. От того она и придумала этот образ насекомого, от того она и научила нас, «личинок», быть частью этого образа: двигаться, как одно существо, поступать согласно одной воле, мыслить так же, как она. Но я не поддался на её хитрость. И за это она едва не отняла у меня ту, кто мне дороже всего.

– Это уже без меня, – заявил знахарь. – Девочке нужен уход. Я не смогу сутками сидеть над ней.

– У меня есть важное дело в деревне, – испуганно произнёс Сверчок. – Я не могу его оставить.

– Я с ней посижу, – произнёс Уэльт, чувствую угрызения совести за то, что едва не убил девочку, – я не сомкну глаз ни на минуту. И со мной, сна не ведущим, отдыха не знающим, она не пропадёт.

Днями и ночами сидел зверь с бедной девочкой. Поначалу вид монстра вызвал у неё страх, но лекарь объяснил, что именно ему Капустница обязана своей жизнью. Так, со временем, они сдружились. Раненая рассказывала Уэльту о себе, о том, как её украла «мать», и о её приключениях вместе с этой странной женщиной. Вопреки ожиданиям чудовища, она защищала свою опекуншу и с неприязнью отзывалась о Сверчке.

– Он в последнее время стал другим. Странным и очень жестоким. А ещё он всё чаще стал заглядываться на своих сестёр, порой позволяя лишнее своим рукам. Но «мать» это строго-настрого пресекала. Она была против браков между личинками. Она всегда нам повторяла, что наше детство заражено страхом и болью, и когда мы выйдем из этого детства, когда нас больше никто не сможет похитить, мы должны будем найти себе нормальные семьи, нормальных жён, мужей, чтобы не плодить ту боль, что была рождена во чреве «матери». А браки между нами – это как раз сохранение этой боли. Она желала нам лучшего, а Сверчок этого не понимал. Да, он хотел большего, он, как и любой подросток, влюблялся и бунтовал, но делал он это чересчур агрессивно, слишком яро. От этого и «мать» к нему была слишком строга. Она никому не позволяла рушить свой авторитет.

– Даже Пиявке? – поинтересовался Уэльт.

– Пиявке? – стала вспоминать Капустница, – та отсталая девочка? А что с ней? Она как-то резко ушла из нашего отряда, но «мать» говорила, что она уже нашла свою семью, и теперь в безопасности.

– Она была ослеплена и лишена памяти, – ошарашил девочку зверь.

– Нет, не может быть, «мать» бы не пошла на это.

– Так сказал Сверчок. И он не лгал. В любом случае, она больше никому не причинит вреда, – подытожил Уэльт.

– Почему? Что с ней случилось? – в ужасе спросила Капустница, со страхом и надеждой смотря на того, кто за несколько последних дней стал ей бесконечно дорог.

– Нет, мой клинок, острый и яростный, не убивал её. Но стражи той деревни, куда приходил Сверчок пророком нечестным, лукавым, схватили «мать» твою и увели с собой.

– И что теперь с ней будет? – в ужасе спросила Капустница.

– Её придадут суду. Буквально сегодня, – вмешался в их разговор лекарь, зашедший в комнату девочки за новыми припасами трав. – Я слышал, что ей готовят смертный приговор. И этот мальчик, Сверчок, по-моему, он выступает главным свидетелем.

– Её убьют, – испугалась Капустница.

– Я не позволю, – встал во весь рос Уэльт.

– Постой, возьми с собой и меня.

– Нет, ты слишком слаба, – возразил зверь.

– И не из такого выбиралась. А за меня не бойся – я же буду с тобой, – и она крепко обняла зверя. Её руки были горячими – слишком горячими для его тела. И это была не болезнь.

– Хорошо, – согласился Уэльт, – но далеко от меня не отходить.

Он взял девочку и понёсся с ней над землёй, словно пушечное ядро.

Когда они добрались до деревни – улицы были пусты. Нельзя было встретить торговцев на рынке или гуляющих влюблённых. Вокруг не было никого, кроме бездомных собак. С центральной площади доносился какой-то гул. Зверь и Капустница двинулись на него. Пройдя несколько домов, они встретили стражников, разговаривающих с мальчишкой. Увидев Гкхадту'Уэльта, они подняли свои оружия.

– Нет, стойте, – запротестовал мальчик. Это был Сверчок. Он обратился к «личинке» и чудовищу. – Что вы тут делаете?

– Мы пришли за «матерью» и за остальными «личинками», – ответила Капустница.

– «Мать» на площади. Её сейчас будут судить.

– Нет! – запротестовала девочка, – я не допущу.

– Как ты можешь такое говорить? И это после всего, через что она заставила нас пройти, – удивился парень.

– Нет, это после того, как она подняла нас с колен и заставила идти. А то, через что мы прошли – это дорога, которую преодолевают все, кто не плывёт по течению, – огрызнулась Крапивница.

– Значит, ты с ней, – подавлено произнёс Сверчок.

– С ней и с остальными, – зашипела девочка. – Где они?

– Остальные – идём, я отведу тебя к ним.

– Она останется со мной, – раздался рык зверя.

– Им ничего не грозит. Напротив, они сейчас в безопасности, как никогда, – утешил его Сверчок.

– Уэльт, я должна пойти к своим, – сказала Крапивница.

– Ты ранена.

– Меня в обиду не дадут. Если кто-то пожелает мне зла – остальные тут же заступятся. Мы – семья.

– Иди, – согласился Уэльт, – я же отправляюсь на суд.

– Опомнись, – возмутился мальчик, – ты всех там распугаешь!

– Не меня им стоит бояться, но грехов своих.

– Детям тоже? Там все: от мала до велика. И младенцы, и старики – все пришли на этот суд. Если он будет честный, если «мать» и в самом деле окажется виновна – ты будешь жертвовать их жизнями ради преступницы?

Зверь склонил голову. Затем, подумав мгновение, вытянулся к стражникам.

– Если мне не будут мешать, я не дам о себе знать окружающим. Неприметной стеной дома, серой, как день, я примкну к фасаду улицы и буду внимать речам истинным али лживым. Сердце моё чувствовать будет фальшь, и если наберётся её достаточно, я ворвусь в центр этого спектакля и поражу того, кто ложью отравляет слух людей. Будь то хоть сам король, хоть «мать».