После Короленко никто не осмелился бы назвать Генриетту Марковну Геней. Теперь она для всех только Генриетта Марковна и никак иначе. Как только эта железная женщина, неугасающая домна, клокочущая лава в жерле вулкана смогла проникнуться любовью к трем несчастным беглянкам из Харькова?

Ох, как польстило Генриетте Марковне, когда однажды они вместе с Фейгой Давыдовной и Эстер Аркадьевной пошли в универмаг смотреть платье, а большеротый продавец, стоявший за прилавком, широко улыбнувшись, дружелюбно обратился: «Что милые сестренки сегодня хотят купить своей маме?»

Вернувшись в тот вечер домой, Генриетта Марковна до самой ночи неподвижно сидела у зеркала, всматриваясь в свое отражение и пытаясь уловить сходство с «сестрой» и «мамой». О том случае никто бы не узнал, если бы Рая, встревоженная глухой тишиной в комнате доктора Рубинштейн, сама не решилась войти в ее комнату, чтобы пригласить к ужину. Генриетта Марковна сидела в полумраке, и лишь слабый свет настольной лампы освещал ее счастливо улыбающееся лицо, на котором уже успели высохнуть слезы. Молчание Генриетты Марковны в тот момент сказало абсолютно все.

Повод, по которому женщины ходили в магазин, а потом устроили торжественный ужин (по меркам военного времени, конечно же), был настолько знаменателен, что хорошо запомнился Раисе Ароновне. Эстер Аркадьевну наконец-таки удалось устроить врачом в один из алма-атинских пансионатов! Этот пансионат был ведомственным, относился к числу закрытых, в котором проходили лечение лишь генеральские чины, важные лица из партии и правительства и их жены. Настоящая удача!

Да, Генриетте Марковне пришлось кое-где замолвить словечко, даже позвонить своему бывшему пациенту, имевшему нужные связи в Алма-Ате. Но это того стоило!

Видели бы вы, как Генриетта Марковна радовалась на том ужине. Она травила байки и анекдоты, позволив себе выпить бокал припасенного грузинского вина. Ученики доктора Рубинштейн были бы крайне удивлены увидеть ее не то что смеющейся, но даже улыбающейся. Вот так преображение! Наверное, она испытывала схожие чувства лишь в минуты, когда удавалось вытащить больного с того света, заставив биться его сердце. И в этом сравнении имелся определенный смысл: Эстер Аркадьевна была спасена как специалист, она снова могла работать, получать хорошие деньги, нести пользу обществу.

Будучи человеком немного замкнутым, если не сказать аутичным, Раина мама очень редко выражала свою боль, храня ее в себе и не давая выплеснуться наружу. Самоедство опухолью разрасталось в женщине и рано или поздно убило бы ее. Теперь, когда Эстер Аркадьевна нашла достойную работу, Генриетта Марковна могла быть спокойна, что ее сестра – и именно так! – спасена, она будет жить полной жизнью, посвящая себе работе.

Захмелевшие женщины вспоминали минувшие годы, шутили, пели и много смеялись. Уже были съедена скромная снедь, приготовленная по такому случаю Фейгой Давыдовной. Часы показывали полночь.

Неожиданно в дверь квартиры позвонили. Рая с удивлением посмотрела на маму, бабушку и Генриетту Марковну. Кто это? Батырбековы?

«Черт, мы же совсем забыли позвать их к столу!» – пронеслось в голове у Раи, но потом она оправдала себя тем, что Батырбековы вряд ли приняли бы предложение, так как они соблюдали траур по сыновьям и воздерживались от участия в празднествах.

Генриетта Марковна уже успела выйти из кухни и отпереть входную дверь. Послышались незнакомые голоса.

– …вам знакома гражданка Батырбекова? – донесся обрывистый мужской баритон из коридора. Генриетта Марковна отвечала тихо, нельзя было ничего расслышать.

Рая пошла вслед за Генриеттой Марковной, оставив маму и бабушку на кухне. Догадки со скоростью света сменяли друг друга в голове, чтобы привести к пониманию произошедшего. Чем ближе было это понимание, тем сложнее было его принять.

Рая чувствовала, как холодеют ее руки. Мужчины в милицейской форме стояли у дверей, правда, не торопясь войти. Со стороны все выглядело так, будто Генриетта Марковна перегородила им путь и не пускала внутрь, хотя было понятно, что эти двое могли бы без труда оттолкнуть слабую женщину. Стало быть, не хотели.

– Значит, она прописана в этой квартире? – монотонно и без какого-либо интереса спросил один из гостей, бросив взгляд на подошедшую Раю.

Раиса Ароновна не разбиралась в милицейских чинах и званиях, но понимала, что тот, кто активнее всего задает вопросы, является более важным по рангу, начальником, он уверенно надиктовывает сослуживцу какие-то слова, которые тот стремительно заносит в свои бумажки, постоянно поправляет, дает поручения.

«Неужели бедная Зульфия что-то с собой сделала?» – этот вопрос барабанил где-то под самой коркой мозга. Учитывая состояние соседки, в котором она находилась последние недели, это было вполне возможно.

– А Муса Батырбеков знает? – поинтересовалась Генриетта Марковна у милиционеров.

– Скоро узнает, – сухо ответил второй, тот, который был младшим по званию.

Формальности продолжались еще не меньше получаса. Милиционеры записывали какие-то данные о происхождении, родственниках Зульфии Батырбековой, переписали имена всех жильцов квартиры.

Только после ухода милиционеров Генриетта Марковна смогла прояснить ситуацию.

В конце дня, когда на местном колхозном рынке закрывались последние лавки, прохожие заметили немолодую женщину, несвязно бормотавшую что-то по-казахски. Не по погоде легко одетая, будто на минуту выскочившая из дома, старуха с распущенными волосами не торопилась никуда уходить. Ни на один вопрос о себе она ответить не могла. Потом у нее начался истерический припадок, рыдания и конвульсии.

Пока вызывали участкового, врачей, местные торговки опознали в женщине Зульфию, жену известного в городе инженера Мусы Батырбекова. В общем, именно это и проверяли милиционеры, пытаясь понять, действительно ли пропала Зульфия Батырбекова, здесь ли живет Муса, а также сообщить возможным родственникам о месте нахождения помешавшейся от горя женщины.

Похоже, рассудок Зульфии не смог принять мир, в котором нет мальчишек. Воистину, материнская любовь сводит с ума.

Муса Батырбекова пришел домой только на следующее утро. Он не был угрюм или подавлен. Лишь небритость, помятая одежда и заспанное лицо выдавали в нем человека, переживающего жуткий удар судьбы. Конечно же, он был в курсе произошедшего.

Раиса Ароновна зашла к старику справиться о состоянии Зульфии, узнать, не нужна ли помощь. Но в ответ Рая услышала:

– Она специально это сделала! Теперь ей не надо жить в этом мире. Зульфия не должна мириться с мыслью, что их нет. Себя убивать она побоялась, решила сойти с ума! Жылан!⁵

– Муса Салихович, я вас хорошо понимаю… – Рая впервые назвала соседа по имени-отчеству. Но официальность обращения лишила ее слова искренности, теплоты.

Батырбеков поднял глаза:

– Она же в бога верила. Молилась, ждала, что тот совершит чудо, вернет мальчишек. Я с работы приходил, ложился спать, а она ночной намаз делала, просила бога за мальчишек. Ни дня не проходило, чтобы не молилась. А я ворчал на нее, старую бабку, говорил, что в таких делах бог уже не помогает. Видать, она поверила мне и потеряла надежду. Пускай верила бы не мне, а своему богу. Что сейчас нам делать, как быть…

Муса говорил страшные слова, от которых Рае было не по себе. Прежде всего было страшно за него самого. Казалось, что он сам сейчас сойдет с ума.

Спустя короткое время после описанных событий Муса Батырбеков принял решение уйти с работы на заводе, вернуться с Зульфией в родной Акмолинск. «Где родился, там и пригодился», – повторял он сослуживцам, соседям и друзьям, уговаривавшим его остаться. Ведь в Акмолинске были родственники, они могли помочь одинокому мужчине с уходом за помешавшейся женой. Может, получится найти небольшую подработку.

История семьи Батырбековых напомнила самой Рае историю ее собственной семьи. Потеря близких, разочарование в боге, бегство из одного города в другой… Ведь Клейнманы и Батырбековы познакомились лишь по воле случая. А так они могли бы даже не догадываться о том, что их семьи проживают одинаковые судьбы, одинаково несчастливые судьбы.