В свою очередь, чтобы попросить о помощи Харалат, необходимо вернуть Мительнору на общее мировое полотно. А чтобы вернуть Мительнору на полотно, необходимо избавиться от эпицентра.

Планы складывались в его голове так ловко и так ясно, будто были фрагментами одной и той же испорченной картины, а он бережно ее восстанавливал, то и дело обмакивая кисточку в воду. Сначала — поговорить с генералами и советниками, составить официальные документы, заверить их печатью и подписью. Потом — отправить Габриэля домой, на Этвизу; скорректировать основной ритуальный рисунок, чтобы рыцарь точно не пострадал.

А потом…

Слово «ритуальный» зазвенело радостным колокольчиком — и Эдлену показалось, что уверенный мужчина в черных одеждах коснулся его рыжеватых волос, чтобы покровительственно их потрепать.

Он горько улыбнулся — и где-то на грани обморока шепнул:

— Добрый вечер, Венарта…

Первым делом Габриэль шибанул по заклятию красивым плетеным стулом. Красивый плетеный стул разлетелся на острые мелкие щепки, а нарисованная тонким пальцем грань ярко и обиженно полыхнула: мол, какого черта вы делаете, господин рыцарь? Меня создали, чтобы я была вашей обороной, чтобы я была вашей защитой — а вы об меня стулья разбиваете?

Сумасшедший грохот вынудил хрупкую девочку с неуловимо потемневшими серо-зелеными глазами дернуться и уставиться на Габриэля с явным недоумением. Тяжело дыша, рыцарь стоял у выхода, но его упрямые шаги вперед ровным счетом никуда не вели; его постоянно отбрасывало назад, он давился рыком, как будто с минуты на минуту собирался кого-то убить, и повторял незамысловатое действие.

Шаг по направлению к выходу — и тут же несколько шагов обратно. Неуклюжих и очень быстрых — только бы не споткнуться, только бы не упасть, только бы не признать свое поражение перед какой-то идиотской магией. В том, что она идиотская, Габриэль сейчас ни капли не сомневался; ему было плевать на Ребекку и на ее сны, ему было плевать на синие пятна блуждающих болотных огней, и даже на старуху Доль — ему было абсолютно плевать. Пожалуй, если бы она заглянула в библиотеку сейчас, рыцарь свернул бы ей шею голыми руками, а потом долго и увлеченно танцевал бы на ее трупе.

— Что происходит? — спокойно осведомилась девочка, перехватывая парня за локоть.

Габриэль едва не сказал, что происходит какое-то безумие, что его раздражает беспечное отношение Эдлена к вопросу о своей безопасности — но в ту же секунду непреодолимая полоса мигнула и как будто впиталась в деревянный пол.

— Понятия не имею, что, — честно признался Габриэль. — Но мне это заранее совсем не нравится. Ты пойдешь со мной?

Кажется, Милрэт всерьез обиделась:

— Что за глупый вопрос? По-моему, и самый последний морж догадался бы, что я не останусь этой библиотеке, если ее покинул мой Лен. Давай. Не задерживайся на пороге.

И она, безошибочно угадав направление, двинулась по скупо освещенному коридору к апартаментам старухи Доль.

По дороге ее настигло небольшое потрясение: блуждающие огни странно заметались над высокими подоконниками и над железными скобами для факелов, бестолково забились об фигурные своды потолка — а потом потеряли свою изначальную форму, чтобы спустя мгновение заскользить по холодному воздуху в податливых телах медуз. Им не требовалась вода, более того — в ней они бы наверняка погасли, а так — свет по-прежнему лился на пушистый зеленый ковер, выпуская на свободу целую армию хищных непоседливых теней.

Из общей комнаты, где старуха Доль обычно ужинала, если ей не хотелось идти в трапезную и будоражить своим появлением Эдлена, Венарту и его дочь, как раз выносили последнее ведро, во избежание неприятных ситуаций накрытое полотенцем. Немолодая женщина из прислуги едва-едва присела в реверансе и умчалась, предоставляя разборки с Милрэт и Габриэлем вооруженному копьем гвардейцу.

— Нельзя, — громко заявил он, закрывая до блеска вымытую дверь.

— Почему? — немедленно осведомилась маленькая спутница Габриэля, воинственно складывая руки на груди.

…именно там, в этом полутемном коридоре с танцующими у стен огненными медузами, она впервые показалась ему такой изящной и грациозной, какой в итоге он ее запомнил. Именно там он впервые восхитился ее решимостью — хотя восхититься, наверное, стоило еще в день, когда она осуждала поведение «матери» своего друга, не обращая внимания на чертов болезненный запрет.

— Приказ Его императорского Величества, — равнодушно отозвался гвардеец. — Во имя Великого Океана — да славится он в летописях и на устах.

Милрэт напряглась.

— А где я могу найти, — спросила она, — Его императорское Величество? Или, в идеале, своего отца, господина Венарту Хвета?

Гвардеец посмотрел на нее сверху-вниз, словно бы оценивая, насколько она достойна вверенной ему информации. И с видимой неохотой сообщил:

— Мой повелитель отдыхает в своем рабочем кабинете. А господина Венарту вы скоро сможете найти в подземном некрополе, его погребением займутся на рассвете солнца.

У девочки подкосились ноги.

— Что?

— Любезная госпожа. — Гвардеец поклонился. — Мне жаль, но мои товарищи вот уже полтора часа ожидают меня на четвертом ярусе. Мне велели убедиться, что апартаменты госпожи Доль чисты и надежно заперты, и возвращаться на службу. Я поделился с вами информацией, которую знал. Больше мне, к сожалению, ни слова не рассказали.

Застывшая, побелевшая, Милрэт наблюдала, как он уходит, крепко сжимая древко своего оружия.

«Господина Венарту Хвета вы скоро сможете найти в подземном некрополе». Если бы гвардеец ограничился этой фразой, она бы не испугалась — отец, бывало, проводил какие-то ритуалы над замерзающими покойниками, чтобы они, спрятанные под сторожевыми башнями Свера и Лоста, не оказались потом на высеченных в камне ступеньках с твердым намерением полакомиться чьим-нибудь мясом.

Но гвардеец, безучастный к ее горестям, добавил, что «погребением займутся на рассвете солнца».

Габриэль что-то говорил, тихо и проникновенно, призывая девочку успокоиться — но она стояла, не способная пошевелиться, и перебирала в памяти полустертые наборы цветных картинок. Однажды весной, перед тем, как переехать в деревянную цитадель, она азартно сбивала длинные лезвия сосулек с крыши своего дома, и Венарта молча сидел у окна, а на кровати лежала его молодая хрупкая супруга. Очень слабая, сказала себе Милрэт, но бесконечно добрая и нежная. Если долго о ней думать, сквозь холод, почему-то гуляющий по здешним коридорам и лестницам, настойчиво пробивается до боли знакомый образ — две тонкие ладони, тепло израненных пальцев, неуверенная улыбка на вечно искусанных губах. Милрэт, маленькая, все хорошо? Расскажи мне о том, как ты провела сегодняшний день. Тебя никто не обижал? Ты доказала нашему соседу, что гадкую кашу, которую он готовит для своей собаки, воруешь не ты, а его же собственный кот?

Эти две тонкие ладони всегда искали укрытия в ладонях Венарты. И он укрывал их, целовал крохотные костяшки, обтянутые лопнувшей кожей — не боясь ни испачкаться, ни тем более заразиться.

Она думала, что мама уснула. И ничем не помогла своему отцу, а он, терзаемый отчаянием и виной, не посмел попросить ее о помощи.

Змеиный алтарь, человек в ритуальных черных одеждах. Багровые линии на скулах, так похожие на клыки. Немного усталая, но бесконечно добрая улыбка — такая же, как у мамы: да, Милрэт? Что случилось? Эдлен отобрал у тебя шахматного коня? Так вот же он, твой конь, посмотри — оживший, скачет по столешнице и забавно бьет серебряными подковами по кувшину с водой. Мол, хозяйка, меня жажда мучает…

Кажется, она покорно шла за Габриэлем в упомянутый гвардейцем рабочий кабинет. Кажется, Габриэль держал ее за руку, словно слепую — или словно глупого четырехлетнего ребенка; она не оказала никакого сопротивления. Ей было просто не до того.

Она хмурилась и не замечала, как слезы катятся по ее щекам и падают — на воротник фиалкового платья, на пышные рукава и на пол. Она хмурилась, и все это время где-то на рубеже ее сознания настойчиво билось что-то еще — но что именно, у нее все никак не получалось понять. Размытые переменчивые детали, тихий обреченный голос, жутковатое шипение в ушах, мерцающая звездная россыпь.