Юный император медленно опустился на подлокотник чужого кресла.

На подлокотник кресла Венарты.

— Эдлен? — окликнула его старуха. — Ты меня слышишь?

Он глубоко вдохнул запах ритуальных трав.

— Значит, под килем «Крылатого» рвались установленные швы? Значит, я — такая большая тяжесть, что под моим весом этот нелепый мир ломается, что его каркас не в состоянии меня выдержать? И поэтому вы, — он по-прежнему смотрел на храмовника, только на храмовника, и в его голосе отчаянно звенела такая нежность, что старуха не могла нормально дышать. — Поэтому вы пытались меня убить, поэтому вы ударили меня ножом, поэтому вы держали меня взаперти с момента моего рождения?

— Нет, — всхлипнула она. — Вовсе не с этого момента.

— Стилизованное солнце, — бормотал юноша. — Бесконечная магия. Десятки раз, — он беспомощно закрылся ладонями, — я пытался перенести в эту проклятую цитадель хотя бы одного журавля, хотя бы журавля, но все они были мертвыми, их безжалостно убивало мое заклятие. Десятки раз я пытался научиться пользоваться вестниками, но бумагу разрывало на куски, и мое послание сгорало. А Габриэль, — его синие глаза были едва-едва различимы из-под пальцев, — умер бы, если бы вы не вмешались в нарисованную мной схему и не исправили бы основные потоки. Вы нарочно, — голос Эдлена сорвался, — сделали так, чтобы моя магия была искаженной. Чтобы я ни о чем не догадался. Чтобы я не заподозрил, какая она… страшная. Почему?

Старуха подалась ему навстречу всем своим телом, как если бы мечтала обнять.

— Потому что я люблю тебя, — тихо ответила она. — Потому что мне плевать на Создателя. Потому что я хочу быть гостем на твоем восемнадцатом дне рождения, и быть гостем на девятнадцатом, и на двадцатом… и на девяностом. Я хочу, чтобы ты состарился, как все нормальные люди — или чтобы ты просто жил, как можно дольше, как можно счастливее, чтобы ты жил со мной и до самого конца… — она запнулась, но тут же успокоилась и лишь виновато опустила голову: — Улыбался.

Он улыбнулся. Натянуто и криво.

— Поэтому вы убили Венарту?

Она беспомощно скривилась — и не отозвалась.

— Я не помню, — признался юноша, — как и почему вы ушли, когда я был ребенком. Я почти не помню, какие у нас с вами были отношения. Но Венарта, — он медленно опустил руки, и старуху Доль поразило, как сильно изменились его черты за эти несколько минут, — для меня был самым дорогим человеком в этой проклятой цитадели. В этой, — он перевел на свою названую мать мерцающий синий взгляд, — проклятой цитадели с постоянно запертыми окнами, в цитадели, куда я с горем пополам занес эту вот луну, и получается, что я украл ее у живого мира. Не у каких-нибудь соседей, чья цитадель способна быть чем угодно, в том числе и полем боя, а у россыпи живых континентов, у десятков тысяч людей и… созданий, которые на них похожи. И знаете, почему?

Старуха молчала. Украденная луна, сплюснутая до таких безобидных и трогательных размеров, что возникало желание поймать и сентиментально прижать ее к груди, равнодушно вертелась под сводами потолка.

— Потому что я вам верил, — тихо пояснил император. — Несмотря ни на что. А в итоге…

Вы напали на Габриэля. Вы убили Венарту. Вы показали, что для вас не имеет ни малейшего значения то, что я считаю невероятно ценным.

— Я надеялась, — так же тихо сказала бывшая карадоррская колдунья, — что сумею тебя спасти. Я все сделала… ради твоего спасения.

Стилизованное солнце робкими выцветшими линиями проступало под его кожей.

Слезы катились по его щекам солеными блестящими ручейками. Синие глаза, укрытые тенью рыжеватых ресниц, были полны отчаяния — пополам со страхом и отвращением.

— Вы… — шепотом произнес Эдлен. — Вы…

— Нет же, — бормотала старуха. — Нет же, перестань, послушай… послушай меня, маленький, пожалуйста, не надо смотреть на меня так. Все, что я совершила, я совершила…

По указательному пальцу его левой руки — обугленному почерневшему пальцу — на пол соскользнула первая капля меди.

— …ради тебя, — закончила Доль, сжимая воротник своего платья так, будто он ей невыносимо давил.

— Вы… — как заведенный, повторял юноша, а потом дернулся — и неожиданно закричал: — Ты… да что ты мне оставила, кроме шрамов?!

Что было потом, он понятия не имел. Стало ужасно больно, испуганно умчались в коридор синие блуждающие огни, а свечи словно бы задул кто-то незваный, кто-то непрошенный; потом раздалось противное чавканье, как если бы волк захлебывался пойманным на охоте зайцем, и…

Он понял, что сидит за креслом, на пушистом дорогом ковре, и зажимает правое ухо рукавом. И что было бы замечательно зажать левое, чтобы до него перестали добираться чужие стоны и хрипы — но у юного императора отныне всего лишь одна рука, а вторая обугленным остовом выглядывает из-под манжеты.

Он — был — в море. И его захлестывали тяжелые пенистые валы.

Магия, почти уснувшая после заклятия переноса, после того, как звездное покрывало нависло над мительнорскими дорогами, после того, как в деревянной цитадели оказался ошарашенный Габриэль, возвращалась на свое место. Беспощадная и гораздо более мощная, чем была, потому что…

Раскаленное медное озеро остывало на деревянном полу — нет, в деревянном полу, и Эдлену было немного жаль слуг, которым спустя час, или два, или неделю, придется возиться и восстанавливать хрупкое покрытие.

В кресле напротив мужчины с ритуальными рисунками на побелевших скулах сидел кошмарно изувеченный труп.

— Уже лучше, — похвалил себя юный император, с горем пополам поднимаясь.

И был прав.

Существо, проглотившее добрую половину чужой плоти, благодарно оскалилось у границы его сознания.

Он уходил, пошатываясь и стараясь не удаляться от крепкой деревянной стены, потому что иначе его неудержимо клонило к обжигающе холодному полу. Левая рука распускалась багровыми цветами ран, и эти раны почему-то были недоступны высшему исцелению — зато по ним бежали синие огненные всполохи, отрезая боль, как несущественную деталь.

Прошло около двух столетий с тех пор, как старуха вела его через Фонтанную площадь — и как он подобрал яблоко, потерянное кем-то яблоко, а она угрюмо доказывала, что это плохой поступок. Прошло около двух столетий с тех пор, как в десяти шагах от нее неожиданно остановился человек с мутноватыми серыми глазами и крупицами веснушек на переносице и щеках — а она заметила, что за ее разборками с Эдленом следят, и немедленно обернулась.

«А-а-а-а, мой дорогой, мой талантливый мальчик! Ты еще помнишь старенькую Доль?»

Эдлен согнулся пополам, и его вырвало.

«Ты умирал у красивой девочки на руках, и красивая девочка была готова заплатить чем угодно, лишь бы я отобрала тебя у смерти. Видишь, какая чудесная цена?»

Пламя поселилось у него под выступающими ребрами, воздуха не хватало, и он сполз на первую ступеньку лестницы, умоляя Великую Змею, чтобы она позволила ему вдохнуть.

«Эдлен, будь любезен выпрямиться, когда тебя оценивает старший брат!»

Прошло около двух столетий.

А он все еще был юношей.

Там, на Фонтанной площади, разбился черный камень с тонкими бирюзовыми прожилками. И человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл над его осколками, вроде бы не выражая ни единой живой эмоции — и предоставляя старухе Доль великолепный шанс покинуть шумную карадоррскую империю.

Человек с крупицами веснушек на переносице и щеках застыл, как оловянный солдатик. Оловянный солдатик, настаивал на этой мысли Эдлен. Стойкий и бесконечно отважный, такой, что все его враги шарахаются, едва различив рядом вооруженную мечом фигурку.

Правда, у лорда Сколота вместо меча был составной лук.

Боль отступила, напоследок гадостно зацепив локоть. Юный император напряженно думал — и чем дольше он этим занимался, тем бледнее становилось его лицо.

Мительнора оторвана от общего полотна мира, и ее все больше охватывает голод. Эдлен, конечно, отправил телеги с продовольствием в отдаленные деревни, но вряд ли это поможет людям дотянуть до весны — а чтобы дотянуть до весны, необходимо связаться с ближайшими соседями, в идеале — с Харалатом, потому что расстояние между его Западными Вратами и мительнорским Аль-Ноэром ничтожно.