Да. В те спокойные и тихие, несмотря на чужую откровенную неприязнь, времена он еще назывался родным сыном господина Фридриха, наследником великой Талайны, будущим хозяином Риммы, Лайвера и заснеженного хребта Альдамас. А теперь… теперь Талайна хранила зловещее молчание, как будто собиралась атаковать с минуты на минуту — но вместо того, чтобы оскалить зубы и отразить любое нападение с ее стороны, Уильям разгуливал по Хальвету в компании эрда и пытался избавиться от муторного ощущения, что безнадежно потерялся. Как будто зашел в колоссальных размеров лабиринт, и сначала в голове была карта, а потом воспоминания помутились и юноша утонул в полумраке, холодном сквозняке и тумане, понятия зеленого не имея, где выход.
— …вы меня слушаете?.. — донеслось до повелителя Драконьего леса, и он дернулся, едва не уронив подаренную эльфами трость.
— А? Извините, пожалуйста, я немного отвлекся.
Двадцать Третий, не реагируя на оклики матросов и канониров, наклонился над железными перилами и внимательно посмотрел вниз. В его мутноватых серых глазах отразился обледеневший причал, и Уильяму почудилось, что на секунду неизменный спутник Наэль-Таля горестно поджал губы.
Это, конечно, оказалось ошибкой. Равнодушное лицо Двадцать Третьего ни капли не изменилось, он заметил, что харалатский ученый удаляется, и уверенно шагнул за ним. В освещенный странными стеклянными сферами и обработанный смолой переход, где пахло недавно заваренным красным чаем, свежим хлебом и шоколадными конфетами с ликером — самым лучшим угощением для всякого уважающего себя эрда.
— Изнутри, — никак не хотел успокаиваться Наэль-Таль, — я меняю корабль уже сейчас. Мы плавно перешли на электрические лампы, они куда удобнее факелов, хотя многие образцы по-прежнему несовершенны. Я хочу, — он обернулся и несколько виновато улыбнулся Уильяму, вопреки его ожиданиям едва ли не грустному, — жить в совершенном мире, где никакая непогода и никакая война не сумеют ничего испортить. Если бы это было возможно, я вообще запретил бы войны.
— Что вам мешает? — вроде бы с интересом, но все равно как-то рассеянно уточнил король.
— Скорее, не «что», а «кто». — Герцог остановился на пороге кают-компании, терпеливо подождал, пока цейхватер — худощавый парень в белой военной форме с голубыми нашивками на рукавах — поднимется, отвесит ему очередной поклон и уберется восвояси. — Каю никогда не нравилась Мительнора. Мительноре никогда не нравился Кай. Разумеется, прямо сейчас она исчезла и мы понятия не имеем, какого Дьявола это произошло, но мне кажется — рано или поздно ее берега вернутся и снова ощетинятся мачтами своих кораблей. Не таких сильных и не таких упрямых, как военные харалатские, — он медленно опустился в низкое плетеное кресло, — но все равно. Мой отец любит припоминать, как четыре глухих январских ночи Западные Врата полыхали в темноте, пока мительнорские воины держали осаду, а император настойчиво требовал подарить ему девяносто девять наших островов.
Уильям тоже сел — аккуратно, и все-таки грациозно, так, что у Наэль-Таля снова перехватило дыхание. В обществе повелителя Драконьего леса такое случалось регулярно, до сих пор лучшему харалатскому ученому не попадались ни особенно вежливые, ни особенно гордые, ни особенно красивые люди. Пожалуй, Уильям во многом превосходил даже текущего эльфийского короля — потому что Улмаст именно стремился казаться великолепным, прилагал к этому большие усилия, буквально из кожи вон лез, чтобы подданные им восхищались. А у юноши подобное выходило… как будто само собой, выходило невероятно естественно, как если бы он родился уже в комплекте со всеми необходимыми качествами.
Улыбчивый юнга примчался откуда-то с нижних палуб, весь перемазанный копотью и пропахший динамитом. Торопливо поклонился, принес белый харалатский чай в маленьком фарфоровом чайнике, три пиалы и блюдо с печеньем, после чего с надеждой уточнил, требуется ли Наэль-Талю еще какая-нибудь помощь. Услышав же, что нет, просиял и снова умчался — только его шаги барабанной дробью мелькнули на железных внутренних ступенях.
Прошла минута, и повелитель Драконьего леса удивленно подался вперед — потому что впервые с тех пор, как он познакомился с господином герцогом, его телохранитель сел с ним за один стол и безучастно потянулся к третьей пиале. Как полагал до этого Уильям — к запасной.
— Много не пей, — скомандовал Наэль-Таль, и Двадцать Третий покорно ему кивнул, пока белая жидкость, больше похожая на туман или на облако, разливалась по темно-синему витиеватому узору. — И если тебе станет плохо, скажи об этом сразу. Договорились?
Телохранитель едва-едва шевельнул губами — не раздалось ни звука, но и юный гость харалатского герцога, и сам герцог истолковали это скупое движение, как «да».
— Значит, он все-таки ест? — несколько виновато осведомился Уильям.
— Ну разумеется. Немного реже, чем люди, но без еды ему не обойтись, хотя он, зараза, любит ограничиваться инъекциями. Каждый месяц, — пояснил Наэль-Таль, видя, что его собеседник не понимает, — я вынужден заносить в его организм определенные… эм-м… алхимические реагенты. Чтобы его кровь… не менялась.
— Понятно, — повелитель Драконьего леса поднес пиалу ко рту и сделал маленький осторожный глоток. — Давайте поговорим о чем-то еще, пожалуйста. Я не думаю, что господину Двадцать Третьему было бы приятно, если бы на самом деле он был нормальным, а мы обсуждали его, как вещь. Какие бы странности его ни преследовали… не забывайте, что он человек, господин Наэль-Таль. В первую очередь — он живой человек.
Уильям едва не добавил «высокородный», но ведь бывший стрелок империи Сора и названый сын тамошнего императора поначалу был всего лишь ребенком вполне себе обычной женщины. Которая однажды ночью выбежала из таверны, где постыдно, гадостно и так не вовремя задержалась — и поймала за руку зеленоглазого человека в теплом вязаном свитере.
«Пожалуйста…»
Харалатский герцог растерянно поднял золотистые брови:
— Помнится, по дороге сюда я уже сказал вам, что это не так. Между моим телохранителем и живыми людьми нет ничего общего.
Уильям, наоборот, нахмурился.
— Вы ошибаетесь, господин Наэль-Таль. Есть.
После чая они тоже, вслед за улыбчивым юнгой, прогулялись по нижним палубам — лучший харалатский ученый хвастался обустройством жилых кают, едва ли не обнимал пушки на огневой палубе и болтал, взахлеб, восторженно болтал о своих сородичах — которые, кстати, додумались до пушек самостоятельно, а усилить их ожидаемо не смогли. Потом дело дошло до встроенного бара, и Наэль-Таль угостил своего спутника «величайшей гордостью моей прогрессивной расы» — коньяком, и после коньяка плохое настроение Уильяма наконец-то умчалось в неизвестные никому дали, на прощание лишь игриво помахав узкой ухоженной ладошкой.
До того, как стеклянная бутылка загадочным образом опустела, харалатский герцог вообще-то не собирался показывать повелителю Драконьего леса свою знаменитую лабораторию. Но после — его понесло по накатанной с такой высокой горы, что он едва ли не повис на локте Уильяма и едва ли не силой потащил его за собой, слушая, как часто и как отчаянно бьет по корабельной обшивке подаренная эльфами трость.
А с Уильямом происходило нечто невыносимо странное. Как будто его зрение помутилось, а потом раздвоилось, и если одной половиной он все еще видел Наэль-Таля и его немого телохранителя, то другая утопала в обжигающе холодном ливне — и сквозь ливень различала разбитую панель сенсорного телефона, где пламенела изумрудная надпись «пропущенный вызов».
Теперь-то я знаю, донес до себя он. Теперь-то я точно знаю, что есть измученное тело Мора, а на нем — Тринна, и архипелаг Эсвиан, и далекий Харалат; и что это тело сопряжено с Келетрой, сопряжено «лойдами», детьми потерянного — и проклятого — племени.
Если бы человек со смешной белой косицей не покинул заснеженные пустоши…
Если бы голубоглазая девочка не протянула ему яблоко, стоя на памятной площади Астары…
