Ах ты сволочь, восхищенно выдохнул радиус. Ах ты напыщенная тварь! И ведь нашел, забери тебя Дьявол, нужные аргументы, хотя в умишке моего хозяина они пока что обладают крайне маленьким весом. Но это не страшно, это все поправимо, это… Уильям, что ты делаешь?!
Уильям опомнился, уже когда стоял, сжимая кулаки, которыми только что ударил по столу. Харалатский герцог все еще усмехался, а вот на лице господина Улмаста отразилась явная неуверенность.
— Вы просите прощения? — срывающимся голосом уточнил юноша. — А вы, случайно, не можете напомнить, по какой причине моя родная мать заболела? По какой причине в ее теле, — он уставился на эльфа с такой ненавистью, что, будь она материальной, источала бы невыносимый жар, — вились гибкие зеленые стебли и распахивали бутоны голубые цветы? По какой причине, а, господин Улмаст?!
Хальветский король помолчал. После чего медленно, будто пробуя звуки на вкус, уточнил:
— Так вы знаете? И все это время знали?
Уильям не ответил. Какой смысл, если собеседник и сам прекрасно обо всем догадался?
— А о вражде госпожи Элизабет с эльфами, — продолжил господин Улмаст, — вам известно? Она любила нас ограничивать. Любила ставить перед нами стены, такие высокие, что мы не могли их преодолеть. Я сожалею, господин Уильям, — он, кажется, успокоился и вернулся в свое недавнее вежливое настроение, — но если вы — король, обеспокоенный бедами своих подданных, то ваша мать была королевой, для которой они были игрушками. Вы стараетесь не влиять на такой ценой обретенный мир, более того, вы пришли на подмогу Этвизе, чтобы до людей дошло: дети леса им не враги, с момента вашей коронации — совершенно точно нет. А госпожа Элизабет…
Уильям был так занят беседой, что пропустил выход из тени третьего гостя господина Улмаста. Обманчиво безобидный, одетый во все белое, в мундире, застегнутом под самое горло, он встал чуть позади и чуть слева от кресла харалатского герцога и принялся враждебно таращиться на эльфа и полукровку. И он бы с удовольствием воплотил в жизнь идею выбросить их в окно, если бы не резкий хрипловатый окрик:
— Rraen geerra, Flie-Trre!
========== Глава тринадцатая, в которой Талер Хвет знакомится с мотыльками ==========
Едкий сигаретный дым клочьями вился под оранжевым огнем фонаря. Шумела вода в реке, на мосту повторялись и множились тысячи голосов. Людей было много, праздничные ленты колебались на ветру и мягко, вкрадчиво шелестели. Отчаянно плакала маленькая девочка, потерявшая своих родителей в толпе, а ее неуклюже пытался утешить молодой мужчина с дурацкими реденькими усиками под вздернутым носом.
Он сидел на поручне, наблюдая за мелкими черными волнами и покачивая в ладонях банку пива. Отсюда, едва проступая за полосой тумана, были видны ближайшие обитаемые острова, чьи жители сейчас пели, танцевали и радовались, находясь на таком ничтожном расстоянии, что он мог вытянуть руку и поймать кого-то за рукав или ремень.
Ему было плохо. Ему должно было быть плохо, и он молчал, изредка почесывая кожу возле багровой полосы шрама. Помнится, доктора готовы были чем угодно поклясться, что она заживет, но прошло уже около шести лет, а она все еще кровоточила. Повезло, что он родился именно в этом веке и люди успели выработать лекарства, способные годами сдерживать любую рану, даже если она уходит корнями в череп.
За ним следил невысокий человек со черными татуировками на худом лице: восемь ночных мотыльков, приметных и четких, словно их набили только вчера. Следил очень аккуратно, и простому человеку он бы вряд ли попался на глаза, а у этого на коже словно бы с болью отпечатывался чужой заинтересованный взгляд. И он ежился, но не оборачивался — ему было необходимо, чтобы невысокий человек ни о чем не догадался, не понял, что его тоже уверенно и спокойно «пасут». Что в данной ситуации не вполне ясно, кто является охотником и у кого под манжетой холодит запястье накануне спрятанный козырный туз.
Он был одет в красную клетчатую рубашку и темно-синие зауженные брюки. Подошвы ботинок, подбитые стальными шипами, настойчиво тянули стопы вниз.
Иногда, не в силах и дальше сопротивляться гребаному чужому взгляду, он зябко передергивал плечами. Но это можно было списать на холодный соленый ветер, налетающий с океана.
Перед тем, как сюда приехать, он вычитал в интернете, что раньше Земля состояла из нескольких огромных континентов, и под конец тогдашнего своего развития их от берега и до берега заковали в надежную броню. Все, чем было занято местное человечество — это постоянные волны, поэтому, наверное, планете повезло, когда однажды ее раскололо на сотни маленьких светлых архипелагов, а броня и тонны оружия, напоследок полыхнув таким же теплым оранжевым огнем, как и нынешние фонари, пошли ко дну обезумевших морей. Ловить на этих обрывках было нечего, и самые буйные люди покинули Землю в поисках новой, лучшей судьбы. И теперь на белых песчаных островах жили только те, кто очень любил океан, запах соли, песню прибоя и низкие грозовые тучи.
Их было всего лишь восемь тысяч. По сравнению с той же EL-960 — мизерное количество.
Праздник медленно угасал, яркие ленты как будто выцвели и погрустнели. Маленькая девочка нашла свою маму и теперь не выпускала из тонких пальцев ее ладонь, хотя такой же толпы, как пару часов назад, на посту не было. Островные жители, зевая и лениво обсуждая минувший день, начали расходиться.
Он сидел на поручне. Вода колебалась у далеких стальных опор, темные пенистые волны разлетались на шипучие белые брызги и падали на гибкие спины голубых дельфинов.
Он не видел, но словно бы ощущал, как невысокий человек медленно пересекает заасфальтированный мост, чтобы остановиться в четырех шагах от закрытого железом обрыва. А потом услышал, как он хрипловато произносит:
— Эй, — голос был неуверенный и слабый, как после долгой болезни, — у тебя все нормально?
У него болела голова. Болела давно, с тех самых пор, как он оказался на планете Земля; периодически ему казалось, что он смотрит на ее дороги и ее улицы, словно бы через битое зеленоватое стекло.
— Нет, — он невесело улыбнулся. Левым уголком бледных искусанных губ.
Невысокий человек нахмурился, и мотыльки, повинуясь этому движению, словно бы затрепетали нежными крыльями.
— Я могу помочь?
— Нет, — снова улыбнулся его собеседник. — Спасибо. Я и сам… пока еще в состоянии.
Было тихо-тихо, ничего, кроме холодного осеннего ветра и грохота океана, не тревожило эту застывшую ночь. Он спрыгнул на скользкие белые плиты, покачнулся, но устоял, хотя фиксаторы немедленно сжались, а колено пронзила такая острая боль, что на секунду он потерялся в омуте красных танцующих пятен, утопивших зеленоватое битое стекло.
— Чертова нога… ладно, спасибо за участие. Мне домой пора, меня… то есть я не люблю шататься по ночным улицам.
— Поэтому ты сидел на мосту и давился этой фигней, — скептически ответил незваный собеседник. — Но я понял. Давай, спокойной тебе ночи.
Он скривился и, никуда не спеша, покинул место праздника.
— Код девять ноль пятнадцать, — скомандовал он искину, очутившись дома, в сырой полутемной комнате, претендующей на гордое звание спальни. — Последние сообщения. Звуковая трансляция.
Голова болела невыносимо. Нога тоже, на Земле было сыро и холодно, и раненому колену не нравились такие жесткие условия. С того момента, как ему нанесли удар, оно, конечно, почти привело себя в порядок, спасибо фиксаторам и усилиям врачей, но на это ему понадобилось целых четыре года. И тугие железные пластины все еще нельзя было снимать — пока не исчезнут розовые рубцы, следы скальпелей, ножниц и аккуратно затянутых широких швов.
Он лежал на подушках и задумчиво грыз белый фильтр дешевой сигареты. Не «Whale», на Земле их не продавали, и это почему-то страшно бесило, хотя в колониях Марса и на станции Eret-18 ему было все равно. Может, потому, что на Марсе и на Eret-е он был постоянно занят, а на Земле у него наконец-то появились длинные, хотя и беспокойные, часы, когда он просто где-нибудь сидел или, как сейчас, валялся, раскинув руки и жмурясь, чтобы выгнать из-под век чертовы режущие осколки.
