— Вы могли бы просить оправдания и пересмотра судебного решения.

— Мотылёк, на дворе не грёбаный век Пророчества, чудес не случается. Мертвецы в Лучне не восстанут из могил и не простят меня за набеги. За это оправдания не бывает.

— За вас мог бы просить полководец. — Левр ненавидел себя за жалкое выражение в голосе. В ответ из темноты донеслось невесёлое фырканье:

— Он и просил.

— Я мог бы просить…

— Мог бы! — Её голос стал похож на карканье. — По какому праву? Ты, если бы даже захотел, не служил бы в моих сотнях.

— Почему?

Она колебалась. Он мог это видеть. Наконец протянула к нему руки, разжимая правую. Левр старался не глазеть на её увечье, но теперь она требовала его взгляда. Он молча уставился на недостающие пальцы, сжимая невольно руки под столом. Широкие грубые шрамы отмечали ту часть, которую тронул огонь.

— Эту историю я не хочу рассказывать, — произнесла Чернобурка: глаза её метали опасное пламя, — ты был маленьким мальчиком, ты не мог нести ответственность за то, что произошло во Флейе… да и не было тебя там.

— Эти раны из Флейи?

— Оттуда.

— Должно быть, долго было больно, — выдавил Левр из себя.

Она продолжала, горько отворачиваясь:

— Больно! Что ты знаешь? Садился задницей на горячую плиту на печи когда-нибудь? Падал в костёр? Хватался за раскалённую кружку или котелок? Представь, что вокруг дым и сверху падает огонь, и снизу огонь, и там, где есть воздух, огня больше всего, а твои друзья, твоя семья — всё горит вокруг. И когда тебя вытащат, это не закончится. Это будет длиться.

Странным образом от того, что она звучала тише, слова обретали пугающую глубину. Обычно каркающие, хриплые интонации голоса смягчились, но полностью стёрлось циничное, весёлое и беззаботное выражение лица. Левр, старательно избегающий смотреть на её шрамы и увечную руку, не знал, куда ещё смотреть.

— Так как? — почти прошептала воевода. — Как думаешь, больно ли гореть?

— Кто это сделал? — Он знал ответ, но хотел его услышать.

— Твой отец. Не бери в голову: мы все убиваем друг друга время от времени. Мой капитан твоих братьев повесил вместе с отцом. Но теперь между нами кровь, и ты никогда не мог бы служить под началом у Ниротиля Лиоттиэля: сам знаешь, это запрещено.

Мертвенная тишина между ними долго не продержалась.

— Я всё равно буду за вас просить, — произнёс Левр; Туригутта фыркнула, не поднимая на него глаз:

— Твоё дело; когда будешь болтаться рядом со мной в петле, пой «Славься, белое воинство нашего города», сохрани верность принципам.

Снова она замолчала, и Левр не посмел спорить с ней.

Вечером, когда Туригутта отключилась на лавке в конце коридора — дешёвые комнаты, разумеется, были переполнены, — Левр молча пил омерзительно кислое горское вино внизу. Шипучее, оно оставляло странный привкус на языке, щекотало глотку и, что хуже, при ясном рассудке напрочь отключало навыки ходьбы.

Ну и пусть. Рыцарь клялся спасать невинных, защищать слабых и прочее, прочее, но где написано, что он должен оставаться трезвым при этом?

«К тому же, — рассудил Левр уныло, — я не настоящий рыцарь. Даже не близко». Он сглотнул: тошнота подкралась незаметно, без предупреждения, его даже не мутило. Просто тошнота.

Просто переломы. Просто синяки. Шрамы, летопись прошлых побед и поражений, как сожжённые пальцы. Как быстро можно привыкнуть к тому, о чём читал и грезил годами? Но он мечтал о другом. О лентах, букетах, сияющем наконечнике копья, только не о том, что его будут травить через половину Поднебесья, как беглого преступника.

На крыльце заднего двора громко гоготали путешествующие торговцы, трое местных крестьян и две шлюхи. Одна носила сиреневую ленту в волосах, другая, похоже, только подрабатывала недостойным ремеслом. Левр проигнорировал их, тяжело опускаясь на край ступени. Прежде он опасался бы оказаться один в ночи, среди придорожных нищих, пьяный, Бога ради, но всё изменилось.

Что они могли ему сделать?

— Угощайся, парень, — с сильным восточным акцентом проскрипел тот из них, что стоял ближе к юноше, — попробуй, это новый урожай; медовуха свежая, солнце ещё не растворилось…

— Мне хватит, — пробормотал Левр. — Издалека?

— Саабские выселки. Слышал?

Никогда не слышал. Он пожал плечами. Собеседнику явно было всё равно.

— Пятый месяц торгуем, — продолжил делиться он насущными переживаниями, — вернусь — потрачу всё на свадьбу. Ты женат?

— У него девка наверху, — встрял другой. Левр хмыкнул. Почему эти праздные пьянчуги всегда всё замечают?

— Ты её купил? Дороги они нынче?

Пьяная ухмылка родилась на губах, едва он представил возможное возмущение Туригутты, услышь она сам собой вырвавшийся ответ:

— Досталась в довесок, бесплатно; тратиться на такую я бы никому не посоветовал.

***

С самого утра Мотылёк развил кипучую деятельность, и от его юной бодрости Туригутта готова была проклинать собственные стареющие кости. Всё, чего хотела она, — лежать на месте не шевелясь, с месяц или около того. Но мальчик, накануне надравшийся в стельку, был свеж и улыбчив. Даже потратил час на письмо, занимавшее от силы несколько строк.

Почтовые отправления за дополнительную плату собирал ровесник Мотылька, вихрастый рыжий оболтус.

— Три гривны за поездку, — хвастался он, словно не догадываясь, что на тракте делать этого не стоит, — а всё потому, что я неграмотный и чужого не прочту.

— Кто тебе, дурень, платит, болтливому, — не выдержала Тури, — порешат по пути, и плакали письма и денежки.

— Королевскую бирку видала, тётя? — гордо продемонстрировал серебряный кулон паренёк. — Вдоль тракта любая гостиница моя, любой конь и обед… жалко, девчонок не полагается.

— Боже сохрани от тебя девчонок, — пробормотал хозяин трактира, отпуская посыльного в его путешествие.

Судя по сурово сжатым губам её Мотылька, в письме содержалось нечто важное. Туригутта пожалела в очередной раз, что читать так и не научилась. Не то что это было редкостью даже среди благородных. А уж в кочевых войсках читать умел едва ли каждый пятый. Каждый третий — если считать среди воевод. Уметь говорить, знать, когда молчать, — вот что было важно.

Она едва не прослезилась, увидев знакомые гербы на лошадиной сбруе следующего посыльного. Клематисы, южные звездоцветы, как их звали кочевники; всадник вёл происхождение из Ибера. Туригутта закрыла глаза, представляя, что за погода там теперь, как пахнет юг, откуда до её родных степей рукой подать. Две, три ночи скачки, неделя, и она могла бы быть дома, в безопасности Черноземья, где, конечно, не всегда доставало воды, но зато было пространство.

Загорье начинало действовать ей на нервы всё сильнее. Руки были скованы, но всё чаще ей казалось, что на ней ещё и ошейник с шорами, а также намордник и тяжёлая упряжь позади. Атарский тракт был многолюден, но ещё большие толпы ошивались вокруг; казалось, это одна огромная бесконечная перенаселённая улица вдоль всего плоскогорья Тиаканы.

Тиакана. Где-то совсем близко её гарнизоны — если парни до сих пор там. Тури ухватилась за эту мысль. Она была измотана, будущее оставалось неопределённым, но она всё ещё была собой. И это успокаивало. Возвращало в привычное состояние готовности.

Боевой готовности. Как в прошлом. Она попыталась подсчитать, сколько лет провела в войсках Элдойра, и потерпела неудачу.

Атарский тракт кипел жизнью. Они двигались на юго-восток.

— У меня ноги по задницу стёрты. Давай передохнём! — взмолилась Туригутта ближе к полудню. Мотылёк был упрям.

— Нет.

— Маленький, на час-другой, перерыв.

— Нет.

— У нас есть деньги. — Она обогнала его, пытливо заглядывая в лицо. — Можно было бы купить осла — не самое рыцарское животное, знаю, но мои ноги…

— Нет. Мы идём дальше.

Дождавшись, пока он прошагает мимо, она прыгнула ему на спину, закидывая скованные руки ему на шею. Манёвр удался, а он всё ещё не усвоил, как именно нужно скидывать душителей.