Небо словно враз потемнело и рухнуло на Туригутту, её шатнуло, в виске запульсировала боль. «Сонаэнь! Ещё одна шлюха. Раздвинувшая ноги перед врагом, перед твоим главным противником. И ты её простил, Тило, ты простил, как ты мог!» Она бы швырнула что-нибудь в него, но снаружи шатра верхом ждали полководца посланники Атари, и потому ей пришлось низко опустить голову, сдавленно ответить:

— Понятно.

Ветер усиливался, то и дело падали крупные капли будущей грозовой бури, тёмные южные горизонты обросли пугающе низкими лиловыми тучами.

— Собирайся, — Тило зашагал наружу, на мгновение сжал её плечо, — выезжаем. Проводи меня.

Письмо с вестями он прижимал к сердцу.

Туригутта ругала себя, позволяла мыслям течь, как дождю с неба, предчувствовала будущее всем телом и не смела надеяться на лучшее. Солнце расставляло рваными косыми лучами за них последние верстовые столбы. Громыхали сыплющиеся, словно горох из дырявого мешка, молнии, раскаты били, как ружские барабаны, часто, гулко и с треском.

Может быть, если бы я была красивой, если бы я была леди, если бы я могла подарить ему сыновей, если бы я могла. Может, если бы я была лучшей воительницей.

Туригутта обещала себе, что прощаясь не даст слабину. И, как и многие обещания, это нарушила.

— Тило! — крикнула она, уже зная, что протянутыми руками не остановит его, и встретила его извиняющуюся улыбку, редкую, добрую. Она знала, она была редкой, для неё только, чаще в тяжёлые минуты; но он прикусил губу, поднял ладонь — исполненный привычки жест, который она, оказалось, выучила наизусть — зачем только лгала себе, зачем, что это был просто дружеский жест. — Прости, лиса, — сказал он, — кто-то должен остаться. Я не могу.

Он уходил на юг, а она осталась, когда буря обрушилась на них; гроза затапливала пыльную степь, бросал ветер пригоршни мокрой пыли и песка в лица. Лошади пугались и храпели, молнии били над ними, и Тури благодарила Бога за ниспосланную грозу, потому что никто не мог упрекнуть её в том, что она заливалась слезами.

…Конечно, потом она узнала подробности. Узнала, что, прослышав о недуге Ниротиля, леди Сонаэнь и госпитальеры выдвинулись в Сабу и предместья и провели там больше полугода; узнала, что именно в объятиях своей жены провёл Тило те три месяца, что отсутствовал на берегах Гремши. Проводил с женой; той, которая ухаживала за ним, готовила ему еду, зашивала одежду — чем ещё полагалось заниматься женам? Рожать сыновей. И теперь он уходил на юг снова. В свою новую жизнь.

Оставив её блуждать по степям, среди бурь, ветров и одиночества, как когда-то на поле победы.

***

Вряд ли Туригутта Чернобурка знала, но у неё в глазах стояли слёзы. И, если в начале её рассказа Левр хмурился, то к концу он желал лишь обнять её, прижать к груди, ставшую маленькой и хрупкой. С её твердыми мышцами и порывистыми движениями, за всеми резкими выпадами и смертоносной грацией степной гадюки, она всё же была женщиной.

Левр впервые обратил внимание на то, какие длинные у неё ресницы — днём, когда она гримасничала, это было не так заметно. Но в ночи её глаза казались действительно похожими на звёзды — и, увидев её однажды заново, сидящей у костра и глядящей глазами-звёздами в небо, Левр уже не в силах был отвести взгляда.

Он тонул. Тонул в ней.

— Я теряла воинов и лошадей. День за днём мы шли через Пояс Бурь, пытаясь пересечь его, хотя в сезон ветров это почти невозможно — но у нас не было выбора; или верная гибель, или риск. И, когда мы увидели воду и оазисы Макеф, за нами уже не было белого города; только ураганы, грозы, пыль и степь. А жить хотелось. И в руках были мечи… сам рассуди, стоило ли оно того. И вообще, давай спать уже.

Она протянула руки к одеялу, и Левр увидел, как дрожат пальцы. И не веря своим глазам, не веря тому, что видел, он протянул руку, чтобы коснуться её плеча. Она стряхнула его прикосновение, и было что-то в этом движении, нечто неуловимо женское, простое, понятное и горькое. И юноша не рискнул быть настойчивым.

И вроде всё было как прежде. Байки о военных походах. Оружие под рукой. Её татуировки и следы ожогов на лице и тёплой смуглой шее. Запах дороги и костра от её одежды.

Только вот, как ни старался, Левр больше не мог увидеть воеводу Чернобурку, приговорённую к смерти за мятеж и грабежи.

Была просто Тури.

Комментарий к Когда рыцарь тонет

Полюбуйтесь на потрясающую иллюстрацию от Cudzinec —

https://yadi.sk/i/-RujrPxj3Uddob

========== Дороги и письма ==========

Туригутта проснулась от звуков голосов.

Несколько мгновений ей потребовалось, чтобы полностью попрощаться со сном. Тело словно вибрировало: чувство опасности, как надоедливый муравей, ползло под кожей. Она лежала не шевелясь, размеренно дыша и вслушиваясь.

Мужские голоса были слышны плохо за мерными звуками дождя и предрассветными трелями птиц.

Это могли быть деревенские жители, вернувшиеся с промысла. Или дозорные, нашедшие беглецов. Разбойники. Охотники за головами. И те, и другие. Главное, что слышала воительница, так это лязг оружия, и этого ей было достаточно. Туригутта не шевелилась. Ногой она легонько толкнула Мотылька. Чёртов сопляк дрых, как степной сурок в полдень. Тури задержала дыхание. Отдельные слова снаружи звучали на сурте, но языка она почти не понимала.

Всё внутри неё кричало, что люди, с оружием крадущиеся в ночи, вряд ли являются друзьями. Она толкнула Левра сильнее.

— Ни звука, — упредила она его сонные протесты. — Ты слышишь?

— Сапоги. Тихо, — среагировал он в кои-то веки правильно, и оба они медленно сползли с койки на пол.

Выбираться из землянки пришлось по очереди. К счастью, не было никаких огней вокруг. Тури умыкнула, кроме их собственных вещей (из тех, что уцелели в реке), котелок и плошку с маслом. Мотылька долго уговаривать не пришлось — на себе он унёс ещё сырую шкуру, судя по запаху, волчью. Пробираясь вокруг тёмных землянок, беглецы переговаривались шёпотом, умудряясь спорить. Ни один не знал, в каком направлении двигаться.

Ночной лес пугал Туригутту ещё сильнее, чем дневной. Вечером она вычисляла по привычке кочевников ориентацию землянки, но в полном мраке одну было не отличить от другой, как и деревья вокруг. Женщине начинало казаться, что внезапно воздух заканчивается в лёгких. Она выдохнула, пытаясь подавить приступ паники, это почти помогло — почти же! — когда некстати из одной из землянок показались мелькающие огни факелов.

— Что с тобой?! — яростно раздался шёпот над ухом, но Тури могла только открывать рот и задыхаться: голова кружилась, она беспомощно взмахнула скованными руками, ноги подкосились…

В следующую секунду она и мальчик уже были в ближайшем схроне. Пахло сыростью и чем-то очень неприятным. Тури поморщилась и едва успела склониться набок: её безумно тошнило, а голова всё ещё кружилась.

— В еде был яд? — Голос мальчика звучал, как скулёж побитого пса; взглянув на него мельком, Туригутта обнаружила распахнутые зелёные глаза, несчастные и полные ужаса. «Я умру?», — задавали эти глаза единственный вопрос. Она бы рассмеялась. Но следующая порция рвоты не дала ей сделать этого.

— Это… не связано… с ужином, — пробормотала она спустя некоторое время, — это бывает.

— Это какая-то болезнь?

— Можно и так сказать. Я в порядке. Надо выбираться отсюда. Чем это пахнет? Как на бойне.

— Мясо какое-то сушится. — Мотылёк пожал плечами, подхватил её под мышки и поднял на ноги. — Идём?

— Нет там никого? — Тури не желала признаваться, что её всё ещё шатает при мысли о возвращении в страшный лес, смыкающийся тёмными стенами мокрой хвои вокруг. — Выгляни.

Он отпустил её и скользнул к занавеси на входе. Тури с облегчением вздохнула, морщась от противного запаха сохнущей крови. Определённо, это были не молочные ягнята. Воздух вновь застыл у женщины в горле, но причиной был уже не безотчётный страх перед замкнутыми пространствами и огнями факелов. Она протянула руку в темноту, нащупывая окорок, болтающийся на крюке под низкими сводами склада.