Она перевела дыхание, подсунула правую кисть ему под нос.

— Вот. Смотри, я тоже была хорошей. Это, а ещё обгорелую задницу, поясок с биркой и долбаное звание, вот что я получила. Где оно сейчас? Звание, пояс, доброе имя? А это, — она встряхнула рукой, стиснула зубы, — со мной до конца. Так что не обманывайся, мальчик, меня ты точно не обманешь. Хочешь славы, доспехов и мокрых между ног девиц — купи. Хочешь служить закону до конца? Знай цену — и плати её.

— Это считается? — пробормотал Левр, внезапно обнаруживая свою кружку пустой. Он поманил подавальщика. Туригутта отпрянула назад.

— Что — считается?

Левр задумался, оглядываясь, сколько из присутствующих так же скрывались от преследователей, как и они. Были ли среди них те, кто, как он когда-то, обещал себе никогда не прикасаться к опьяняющим напиткам? Были ли такие, что, как и он в Школе, не пропускали ни одну из обязательных молитв? Носил ли кто-то за пазухой драгоценный тептар, а на поясе — дедов меч?

Или у кого-то из них за плечами была дорога, подобно той, что прошла Туригутта Чернобурка?

— Ваше нытьё, — слегка заплетающимся языком выговорил рыцарь, — это засчитывается как история? Вы ведь ещё должны мне историю. И не одну.

И — он сам удивился, что был так рад услышать её циничный, скрипучий, раздражающий хохот в ответ.

***

Тури скучала по своим парням. Конечно, не только по ним — она скучала по всему войску в целом. По шатрам и палаткам. По ругани. По унылому лицу войскового Наставника, роняющего из рукавов своего длинного одеяния чулки какой-нибудь шлюшки. По умелым рукам Русара, всегда знавшего, как починить и построить всё что угодно. По тёплому, хоть и храпевшему безбожно Бритту с его широкими плечами и улыбчивым шрамированным ртом…

Она выругалась. Как же славно было жить среди соратников, равной среди равных! Бедный Мотылёк ничего не умел, всё давалось ему с трудом, хоть он и не жаловался, лишь страдальчески вздыхал. Отчасти Тури винила Школу в этом, упиравшую на теоретические знания, тренировки личностных качеств, начисто упускавшую подготовку боевую.

А о полной неграмотности в области землеустройства, политики и других более важных наук Туригутта готова была вещать в самых нелестных выражениях.

Но гораздо чаще, глядя на него, она вспоминала, какой сама была в первые дни в рядах войска Ниротиля. До того, как стала одной из его воинов, пусть и без звания. После того, как он спас её, он и его ребята.

Она словно закрыла глаза в родной степи, на стоянке отца — а открыла в новом, другом мире. Более жестоком. Кровавом. Полном свободы. В нём говорили на других языках, ели другую еду. Иначе подковывали и запрягали лошадей. Другими жестами сопровождали слова. Не верили в знакомые с детства приметы.

И был Тило, снисходительный без высокомерия, отвечавший на сотни вопросов, терпеливо сносящий выходки, причиной которым было её раненое самолюбие. Тило, чьей тенью она стала. Тило, у чьих ног спала спокойным сном.

Она плохо помнила свои первые дни в рядах воинов Элдойра. И вспоминать было сладко и больно, потому что это не могло повториться. Никогда не могло. Удивление, когда она обнаруживала целую новую жизнь, неизвестную ей в далёких степях Руги, недоступную даже на переправах. Как прозревшая, она смотрела на мир и видела его без прикрас — во всей его красоте и уродстве. Слышала ругань, богохульственные вопли, крики шлюх — и слышала слова, которыми друзья прощались перед боем. Видела кровь и смерть — и, стесняясь самой себя, наблюдала истории чужой любви, о которой никто даже не пытался сложить песен.

Не обходилось без недоразумений. Тило помирал от хохота, когда она, пылая желанием принести пользу новой семье, угнала в одиночку стадо овец у одной из союзных стоянок, и их пришлось гнать обратно. Овцы блеяли и отказывались идти.

Ну, которые остались после ночного пиршества дружины.

Той, прежней дружины, до победы, оставившей только треть из них.

И не хотелось Тури плакать по ним, но она не могла не вспоминать их, себя и всё, что ушло навсегда, подумать только, навсегда! — высохло в земле, как говаривали в Руге. Она не хотела верить, что в сухую землю суждено превратиться ей самой. Ещё было слишком рано. Она не всем ещё и не всё доказала. Она не успела насладиться жизнью и свободой.

Наверное, это успеть невозможно, сколько ни проживи.

…Юноша слушал её сбивчивые, чересчур эмоциональные речи внимательно, в конце икнул и тут же принялся извиняться. Глаза у него подозрительно блестели и покраснели.

— Это не целая история, мастер, — тем не менее, высказался он, — ни одной битвы.

— Йе, мальчик, ты наглеешь! — одобрительно присвистнула Тури, поднимая руки. — Вторую половину истории получишь, когда я получу ещё выпить — и твоё обещание: сегодня ночью я сплю у стенки, а ты на краю.

— Я могу лечь на полу, — пробормотал Мотылёк. Не очень, впрочем, уверенно.

— Ты замёрзнешь, я замерзну, наши лица обглодают крысы. Или здешние домашние жучки-сверчки.

— Это загорные лесные тараканы. И они не плотоядные.

Тури вздохнула. Всё в нём хорошо, пока не доходит до его этой книжонки-тептара, стишков о героях древности и совершенно невыносимого занудства о морали и нравственности. Ну и о ползучих членистоногих, к которым по необъяснимой причине юноша питал слабость и интерес.

До своего угла они добрались без приключений — буйства в трактире не наблюдалось, даже самые отчаянные пьяницы старательно делали вид, что ослепли, стоило их осоловелым глазам случайно пасть на Левра. Тури вынуждена была признать, что он являл собой пример образцового рыцаря. Разве что доспехи были с чужого плеча. Но об этом зрителям было знать не обязательно. Меч, хоть Мотылек и поднимал его с трудом, тоже впечатлял: не чета саблям кочевников, он словно упал в руки бедному юнцу из той самой эпохи героев, которой он бредил днём и ночью.

Что и говорить о манерах — не всякий благородный умел быть таким галантным господином, тогда как в Мотыльке галантность казалась свойством врождённым. Возможно, так оно и было.

Тури поморщилась, думая о том, что однажды он обязательно спросит её об ожогах, стоивших пальцев на правой руке и шрамов на лице и шее. Спросит — и получит правдивый ответ, который ему вряд ли понравится. Потому что он не нравился и самой Чернобурке. Подумать только, этот мальчик — сын коварного Лияри, чей заговор едва не стоил ей жизни! «Допустим, мальчик пошёл в мать», — трусливо договорилась с собой Туригутта.

А всё ж таки галантен он был, как отец, и обольстителен не меньше. Даже на тесной койке умудрился расположиться так, чтобы почти не соприкасаться с ней телами.

— У меня руки слегка заняты цепью, если ты не заметил, — не выдержала Тури, когда юноша заворочался в очередной раз. — Даже если бы я попыталась до тебя домогаться, это мне не удалось бы.

— Я всё думал, как вам удалось выбраться из той ямы, — ответил тихо Мотылек, — покажете?

— Это правильно ты задумал, учиться полезно, — одобрила Тури и зевнула, нарочно устраивая голову ему на плечо — крепкое, мускулистое и упоительно тёплое, — но сейчас маленькие детки должны спать. А теперь слушай колыбельную.

И запела «Волшебный родник», радуясь его возмущённому сопению у уха.

***

Левр поймал себя на том, что начинает привыкать.

Привыкать к отсутствию удобств, к постоянной лёгкой настороженности наяву и во сне, к тому, что им руководит его же пленница. Он был нужен ей так же, как и она ему: Туригутта не знала ни слова на суламитской хине, весь её вид вызывал закономерные вопросы и немедленные подозрения у любого, кто её встретил бы, а скованные руки ограничивали бы возможность защититься.

Тем более когда им пришлось снова сделать крюк. На следующем же постоялом дворе Левр наткнулся на парней из берегового Дозора. Шестеро дозорных окинули рыцаря нехорошими взглядами. Туригутта, привязанная в конюшне к столбу, наверняка пыталась сбежать — юноша намеревался только прихватить что-нибудь перекусить и вернуться к ней. Вырученные за продажу металла деньги стремительно таяли. Юноша задержался: один из дозорных повествовал о том, что переправы через Велду закрыты.