Поспешно сунув сигарету в рот, Истомин вылез из машины, щелкая зажигалкой. Несколько ребят в возрасте от восьми до десяти выбежали со двора и резко затормозили возле блестящего на солнце черного джипа.

– Ни фига себе!

– Какая тачка!

– А она еще двигается?

– А можно потрогать?

– Пошли вон отсюда! – прикрикнул на них Дима. Мальчишки ретировались, а он еще долго улыбался, глядя им вслед. Однако постепенно улыбка сползла с его лица. Пришло время во всем разобраться, и юноша вздохнул: – Только бы ее не хватил удар, когда я войду.

На площадке второго этажа сильный приступ кашля заставил Диму остановиться. Он отбросил окурок в сторону и рухнул возле окна не в силах восстановить дыхание. В глазах помутилось, и прошло несколько долгих минут прежде, чем Дима осторожно поднялся и неспеша преодолел последний пролет.

Остановившись у обшарпанной двери цвета детской неожиданности, он позвонил. Через какое-то время понял, что жмет на звонок слишком долго, и с испугом отдернул руку. Дверь распахнулась, и молодой человек увидел перед собой согбенную старуху, разозленную чьим-то ранним визитом. Редкие пучки волос торчали в разные стороны, говоря о том, что их обладательница только-только подняла голову с подушки. На ней мешком висел потертый халат в цветочек когда-то ярко-синего цвета, а под ним виднелась белая ночная рубашка в пол. Покрасневшие глаза смотрели на Диму, не узнавая.

– Вам кого? – голова Виктории подергивалась.

– М-мам, это я, – запинаясь, выдавил Дима, слишком пораженный тем, как изменилась его мать. – Это я, Дима. Узнаешь?

Какое-то время Виктория стояла, пошатываясь. Держась одной рукой за ручку двери, другой она нервно одергивала халат. Глаза ее бегали по Диминому лицу, и как только в них появилась толика узнавания, Виктория начала падать. Дима с легкостью подхватил ее, перетащил через порог и пинком закрыл дверь. Он поднял маму на руки и отнес на кровать.

В их маленькой квартирке царил бардак, который шокировал Диму больше, чем внешний вид матери. Раньше, в те дни, когда Виктория была моложе, и уборка не страшила ее трудолюбивые руки, здесь всегда было чисто. Теперь все вокруг кричало о том, что пожилая женщина не справляется с домашними делами.

Затертый паркет покрыт липкими пятнами, его не мыли уже много месяцев. Нестиранная неделями одежда, разбросанная по всей комнате, источала кислый запах. Через заляпанные посеревшие окна солнечные лучи с трудом пробивали себе путь. Дима боялся представить, что теперь творилось у старой матери на кухне.

Юноша оглянулся. Ящичек, в котором Виктория хранила лекарства, стоял на прежнем месте, и Дима быстро отыскал флакончик с нашатырным спиртом. Вскоре глаза Виктории распахнулись.

– Это мне снится, – прошептала она, глядя на сына.

– Мам, это правда я. Наверное, стоит вызвать врача…

– Нет…

– Но тебе же совсем плохо! – Дима встал на колени возле кровати.

– Нет, – повторила Виктория уже тверже. С трудом она сфокусировала взгляд поблекших глаз на сыне. – Ты должен позвонить Артуру. Его номер висит над телефоном.

– Артуру? Какому еще Артуру?

Виктория в ответ прошептала что-то неразборчивое, сознание ускользало от нее. Дима сел на пол, прижавшись спиной к дивану.

Артур и Марина… Клиника, в которой лечили Габри. Но зачем? Откуда у мамы телефон психиатра?

Дима обернулся, но по бледному лицу и синим губам понял, что не дождется от матери внятного ответа. Подойдя к старому телефону, который в свое время успел перечинить сотню раз, он действительно увидел клочок бумаги с накарябанным номером. Юноша взял трубку. Тишина. Телефон сломан и, судя по проводам, починить его будет не так-то просто, даже если никто не прикасался к его инструментам за время отсутствия, в чем Дима был вовсе не так уверен.

– Телефон сломан, – разочарованно произнес он, склоняясь над матерью, чтобы она лучше слышала.

– Тебе нужно ехать, – шептала Виктория в полузабытьи. – Бедная девочка… Скорее езжай к ним! Со мной все будет в порядке.

– Какая еще девочка? – Дима ничего не понимал. – Ты Марину имеешь в виду? Так она уже давно не девочка…

Виктория закивала в ответ.

– Куда мне ехать? – спросил Дима, стиснув зубы. Ему не хотелось видеть Марину. Артура – да, его бы он повидал. Но Марину…

– На кладбище, – ответила Виктория, и Диму пробрал озноб.

– Так, – он постарался взять себя в руки. – Все с тобой ясно. У тебя бред. Я вызываю врача.

Дима набросил куртку и тут вспомнил, что не взял с собой ни копейки. При себе у него была только зажигалка да пачка сигарет. А ведь Изабелл просила его пополнить запасы топлива! И о чем он, дырявая голова, только думал?!

Юноша сомневался, что с тех пор, как он сбежал из дома, у соседей мог появиться телефон, пусть даже такой старый, как у них. Он мог взять деньги у матери, но он понятия не имел, где находится ближайший телефонный автомат и есть ли они вообще в Петербурге. В Париже они стояли на каждом углу, но здесь…

Дима закашлялся. Проще добраться на машине до клиники и описать Артуру состояние матери. Заодно он повидает старого друга и сможет отблагодарить его за то, что тот сделал для них. Быть может, ему повезет, и Марины не будет на работе. Кто знает? В конце концов, даже если он увидит ее, это ведь не так уж и плохо! Когда-то Марина нравилась ему…

– Мам, я скоро вернусь, – пробормотал Дима, вытаскивая из ее сумочки несколько купюр и горсть монет на случай, если наткнется по дороге на автомат. Сев в машину, он попытался вспомнить адрес лечебницы. Когда вместе с другом они покидали ее в «Роллс-Ройсе» Жана Готье, он старался запоминать дорогу: названия улиц, дома, магазины, перекрестки. Теперь Дима старательно вытаскивал эту информацию из самых дальних уголков своей памяти, точно деньги из помятой и пыльной сумочки матери.

Разъезжая по Питеру, Дима вскоре обнаружил себя на том самом мосту, с которого Габриэль хотел прыгнуть в воду, совершив самоубийство. Казалось, какой-то злой рок привел его сюда. Дима так долго пялился в воду из окна машины, что чуть было не въехал в ограждение. Ему показалось, что он снова видит кровь, свою кровь на асфальте, а там, в воде плывет чье-то тело…

Он вовремя вывернул руль, съехал с моста, миновал еще несколько улиц и увидел впереди высокий забор, а за ним (аллилуйя!) белое здание с зарешеченными окнами, широким крыльцом и крепкими двустворчатыми дверьми.

Юноша припарковался у ворот и поспешно вышел из машины. По дорожкам сада беспечно прогуливалась парочка сумасшедших в сопровождении медсестер. Аккуратные, посыпанные песком, эти дорожки по-прежнему беззаботно петляли между подстриженными кустами и карликовыми деревьями.

Дима приблизился к воротам и позвонил. Ждать пришлось недолго.

– Это городская психиатрическая больница. Чем я могу вам помочь? – За воротами стояла медсестра (вероятно, из новеньких, Дима до сих пор помнил всех симпатичных медсестер в клинике) в сопровождении медбрата таких крупных размеров, что юноша невольно поежился. С какой целью было приводить сюда этого громилу? Они думают, что он их сбежавший пациент? Впрочем, была в этом толика правды…

– Моя фамилия Истомин. Моим лечащим врачом был Артур Бэйли. У меня назначена встреча с ним.

– Истомин? – удивилась девушка. – Пройдемте, – и, не сказав больше ни слова, открыла ворота.

Дима осторожно шагнул на дорожку и последовал за медсестрой. Громила-медбрат, белый халат которого, казалось, вот-вот разорвется на медвежьих плечах, безмолвно тащился за ними всю дорогу, заставляя юношу то и дело оглядываться.

В просторном больничном холле лежал неприглядный синий ковер, ползущий от двери вверх по ступеням. Возле входа стояла корзина с мятыми посеревшими от времени тапочками, и Дима понадеялся, что его не заставят снимать обувь (дело было даже не в его дырявых носках). Стойка рецепции находилась слева, справа – ряды скамеек и парочка удобных диванов. Ничего не изменилось здесь даже за шесть лет.