- Кили… - проговорила Ауда, и её полный боли голос сказал ему, что она знает, что он до сих пор не полностью принадлежит ей. Тем не менее её руки с нежностью скользили по нему, и он подумал, что она благодарна ему даже за такое неумелое притворство, - Я чувствую себя виноватой, - закончила она и опять заплакала.
Он приподнял голову с её груди и посмотрел ей в лицо.
- Что? - всё это была только его вина, ведь он предал Тауриэль и отверг Ауду.
- Я знаю, ты не хочешь, чтобы это было моим, - продолжила она, и слёзы обильно текли из её глаз, - Этот дар был предназначен ей, и я знаю, что не должна быть счастлива из-за того, что получила его вместо неё.
- Ауда?
- Скажи мне, что я могу быть счастлива, - тихо умоляла она, проводя кончиками пальцев по его лицу, и в этом прикосновении было даже больше отчаяния и нужды, чем когда она целовала его.
- Я не понимаю… - повторил Кили.
Конечно, он хотел ей счастья, и теперь видя её несчастной, он был несчастен сам.
- Кили, - выдохнула она, - Я жду ребёнка.
Издав низкий стон, Кили склонился к ней и…
… проснулся в своей постели в капитанской комнате на Вороньей высоте, вцепившись в смятое шерстяное одеяло. Он пришёл сюда на несколько дней, чтобы наверстать упущенное во время Совета время и снова приступить к своим обязанностям. Несколько минут Кили просто молча таращился в темноту, разглядывая смутные очертания стойки с доспехами и оружейных полок; все эти предметы были явным доказательством того, что он находился в сторожевой крепости, а не в королевской опочивальне в Эреборе.
Он вдруг понял, что весь взмок от пота. Сев, Кили отбросил одеяла и спустил ноги на пол, тяжело дыша, как будто долго бежал. Было трудно сказать, что в его сне расстроило его больше всего: мысль о том, что однажды из-за него Ауда и в самом деле почувствует себя несчастной и отвергнутой, или же внезапное, болезненное напоминание о том, что он не хотел, чтобы его будущие дети были рождены кем-то, кроме Тауриэль. То, что он потерял её и жизнь, которую они могли бы провести вместе, было его личным горем, и он будет продолжать переживать это, пока сможет. Но Кили ужасала мысль, что его неотвратимая преданность своей первой любви отравит счастье Ауды.
Он не так уж сильно волновался, когда думал, что она рассматривает этот брак просто как политический контракт; в этом случае никто из них не мог ожидать от другого большой личной привязанности. Но Кили не давало покоя её недавнее признание в том, что она могла бы научиться восхищаться им. А что, если она полюбит его? Как же тогда она сможет вынести осознание того факта, что его сердце навсегда принадлежит другой? Потому что не было никакой надежды, что Кили когда-нибудь ответит на её любовь.
Но что ему было делать? Он не мог забыть Тауриэль, как не мог забыть собственное имя, и всё же он чувствовал, что жестоко было бы держать её между собой и женщиной, на которой он поклялся жениться. Кили встал на ноги, накинул поверх ночной рубашки пальто и, выйдя за дверь, направился к крепостной стене. Свежий ночной воздух немного успокоил его, и несколько долгих минут он стоял, медленно и глубоко дыша, устремив взгляд на одну яркую звезду. что висела на западе, над Лихолесьем.
Наконец он услышал приближающиеся шаги, но, думая, что это часовой, не обратил на них внимания, пока не услышал знакомый грубый голос.
- Ты в порядке, сынок?
- Нет. Совсем нет, - ответил он Двалину, не поворачивая головы.
- Не ожидал увидеть тебя здесь, - старший гном немного постоял рядом, а потом продолжил, - Это очень тяжело, отдать то, что должен. Ты принёс жертву, которую приносит каждый воин, идя в бой, отказываясь от жизни и дома ради блага других. Я скажу тебе то, что сказал бы любому молодому гному перед первой в его жизни битвой: то, что тебе больно и страшно, не делает тебя менее сильным.
Кили просто молча кивнул в ответ, он боялся, что голос выдаст его. В конце концов он сказал:
- Я боюсь не за себя. Я не хочу, чтобы бедная Ауда страдала из-за меня.
- Думаю, ты понравишься ей, - сказал Двалин.
- Вот это-то и пугает меня больше всего! Я никогда не смогу дать ей того, что она хочет. Я не могу её любить.
Старший гном положил руку Кили на плечо.
- Парень, ты будешь обращаться с ней наилучшим образом. И помни, она знала, во что ввязывается, но всё равно приняла тебя. Так что перестань винить себя в том, чего не можешь изменить. Всё это не только твоя вина.
- Спасибо.
- А теперь, если только ты не питаешь особой привязанности к этому куску стены, почему бы тебе не пройтись со мной, пока ты окончательно не пустил здесь корни. Компания мне не помешает.
- Хорошо, Кили повернулся и пошёл рядом с крепким, излучающим спокойствие силуэтом своего родича.
***********
Прощаться с друзьями в каком-то смысле оказалось легче, чем Тауриэль ожидала. Она не чувствовала той резкой обречённости, как при прощании с Кили или же со своими друзьями из Дейла. Она могла надеяться, что со своими эльфийскими друзьями она почти наверняка встретится снова, но когда это случится, она пока сказать не могла.
Однако, с другой стороны, это всё-таки было трудно, потому что Тауриэль обнаружила, что сородичи не разделяют её уверенности в том, что они увидятся снова. По-видимому, они считали, что она просто ищет какой-то безрассудный способ расстаться с жизнью, или что, не найдя такого избавления, она будет блуждать, пока горе не овладеет ею, и она не истает от отчаяния.
Тауриэль поймала себя на том, что снова и снова пытается убедить других, что её отъезд не был актом отчаяния, что она искала жизни, а не смерти. Казалось, именно Леголас почти сразу понял её, но ей стоило большого труда убедить остальных, что за неё не нужно бояться. В результате в конце концов расставание приобрело обнадёживающие краски.
И сегодня, сидя с Морвен за чаем в уголке буфетной, примыкающей к главным дворцовым кухням, Тауриэль в очередной раз повторяла те же доводы, которые приводила уже много раз до этого. Когда-то ей было тяжело говорить обо всём, что Кили значил для неё, однако теперь, когда перед ней стояла задача оправдать в глазах других то, что они считали глупой злополучной любовью, эта правда давалась ей легко.
- Итак, ты твёрдо решила уехать, - заключила Морвен, как будто смирившись.
Тауриэль поставила чашку и внимательно посмотрела на подругу.
- Морвен, но я должна, - сказала она, - Только так я смогу сохранить то, что Кили дал мне.
Выражение лица Морвен было напряжённым, но Тауриэль сразу поняла, что другая женщина не понимает её.
- Ведь это он заставил меня понять, что моя собственная роль в этом мире не ограничивается окраинами нашего леса, - продолжила она, улыбаясь задумчиво и печально, - Мы говорили о том, что когда-нибудь будем путешествовать вместе; я хотела увидеть все те удивительные места, которые Кили описывал мне. И я не откажусь от этого желания, даже если он не сможет быть рядом со мной. Неужели ты не понимаешь: если я останусь, моя жизнь снова станет такой же, как и до встречи с ним, ничего не изменится. А я хочу забрать его с собой, поэтому я должна жить так, как благодаря ему хотела.
Лицо Морвен смягчилось.
- Кажется, я начинаю понимать, - произнесла она, - И возможно, всё так и есть. Нет, прости меня, - темноволосая эльфийка покачала головой, как будто не желая высказывать свою мысль.
- Ты собиралась сказать, что так будет лучше, что мне не придётся смотреть, как он умирает, - закончила за неё Тауриэль, - Я чувствую, что вы все хотите сказать мне это, - ей с трудом удавалось сдерживаться, чтобы её голос не звучал осуждающе.
Она была уверена, что по крайней мере Морвен имела в виду именно это.
- Я знаю, в твоём совете есть доля правды. И всё же я не могу избавиться от ощущения, что это звучит так по-детски, - Тауриэль смотрела на подругу прямо и открыто, - Если я люблю Кили, как смею я просить от него только того, что легко и удобно, а потом оставить его, чтобы защитить себя? Так не поступают из любви. И это не то, чего я хочу.
