– Ты даже не знаешь, не догадываешься о том, как это ужасно! Мне кажется, что в приступе злости я могу сделать все что угодно. Меня охватывает такое бешенство, что я могу причинить вред любому, да еще и радоваться этому. Боюсь, что однажды я сотворю нечто невообразимое и этим погублю собственную жизнь, а все вокруг станут меня ненавидеть. Ох, мамочка, помоги мне, помоги, пожалуйста!

– Конечно, дитя мое, обязательно помогу. Перестань плакать. Лучше запомни этот день и пообещай себе, что такого больше никогда не повторится. Джо, родная, всех нас преследуют искусы, нередко они намного сильнее твоих, и на то, чтобы преодолеть их, иногда уходит целая жизнь. Ты думаешь, что твой характер – худший на свете, но, поверь, у меня в свое время был такой же.

– У тебя, мама? Ты же никогда не злишься! – От удивления Джо на несколько мгновений забыла о собственных угрызениях совести.

– Я пыталась исправить его на протяжении сорока лет, но научилась лишь сдерживаться. Я злюсь почти каждый день своей жизни, Джо, но научилась не показывать этого и все еще надеюсь когда-нибудь избавиться от этого чувства, хоть для этого может понадобиться еще сорок лет.

Терпение и смирение, отразившиеся на лице, которое она так любила, стали для Джо куда лучшим уроком, чем самая мудрая нотация или самый болезненный упрек. Девушка моментально утешилась, сообразив, что ей дарованы сочувствие и уверенность. Осознание того, что мама страдает от тех же изъянов, что присущи ей самой, помогло Джо примириться с собственными недостатками и укрепило ее в решимости избавиться от них, хоть сорок лет и представлялись пятнадцатилетней девочке чрезмерно долгим сроком, для того чтобы все время оставаться настороже и молиться.

– Мама, иногда ты поджимаешь губы и даже выходишь из комнаты, когда тетка Марч начинает браниться или кто-то другой тебе досаждает. Это означает, что ты сердишься? – спросила Джо, чувствуя, что стала ближе и дороже матери, чем когда-либо прежде.

– Да, я научилась сдерживать гневные слова, уже готовые слететь с языка, а когда чувствую, что они все-таки вот-вот сорвутся с губ против моей воли, просто выхожу на минутку и устраиваю себе легкую встряску за то, что проявляю слабость и злюсь, – ответила миссис Марч, сопроводив свое признание легким вздохом и улыбкой, и погладила Джо по голове.

– Но как ты научилась себя сдерживать? Именно это доставляет мне наибольшее беспокойство: резкие слова вылетают из моего рта прежде, чем я успеваю сообразить, что делаю. Чем больше я говорю, тем хуже, до тех пор пока я не начинаю получать удовольствие оттого, что причиняю людям боль. Расскажи мне, как тебе удается с этим справляться, мамочка.

– Мне помогала моя собственная мама…

– Как и ты нам, – перебила ее Джо, запечатлев на щеке миссис Марч поцелуй.

– Но я потеряла ее, когда была ненамного старше тебя, и долгие годы мне пришлось сражаться со своим характером в одиночку, ведь я была слишком горда, чтобы признаться в своей слабости кому-либо еще. Мне было нелегко, Джо, и я пролила немало горьких слез над собственными неудачами – мне казалось, что, несмотря на все усилия, у меня ничего не получится. А потом в моей жизни появился твой отец и я почувствовала себя очень счастливой; с тех пор проявлять добродетель и сдерживать гнев мне стало очень легко. Но потом, когда у меня родились четыре маленькие девочки, а мы обеднели, я заметила, что прежние беды вернулись, поскольку я не обладаю терпением от природы, да еще и очень страдаю, когда вижу, что мои дети не имеют того, чего заслуживают.

– Бедная мамочка! И как же ты с этим справилась?

– С помощью твоего отца, Джо. Он никогда не выходит из себя, никогда ни в чем не сомневается и ни на что не жалуется, но не теряет надежду, работает и ждет с такой верой, что вести себя иначе в его присутствии просто невозможно. Он помог мне, утешил и показал, что я должна стараться проявлять те достоинства и добродетели, которые хотела бы видеть у своих маленьких дочерей; должна служить вам примером. Мне было легче бороться ради вас, чем ради самой себя. Испуганный или удивленный взгляд одной из вас, когда я позволяла себе недопустимую резкость, ранил меня больнее, чем любые слова, а любовь, уважение и спокойная уверенность моих детей стали для меня лучшей наградой, какую я только могла получить за стремление стать той женщиной, которой им хотелось бы подражать.

– Ох, мамочка, если мне удастся стать хотя бы наполовину такой хорошей, как ты, я буду счастлива! – вскричала Джо, тронутая до глубины души.

– Надеюсь, что ты станешь гораздо лучше меня, моя дорогая. Но ты должна остерегаться своего злейшего врага, как называет его отец, в противном случае твоя жизнь может изрядно осложниться. Ты уже получила первое предостережение. Помни об этом и изо всех сил старайся обуздать свой буйный нрав, пока он не навлек на тебя куда бóльшие горести и сожаления, чем ты уже познала.

– Я постараюсь, мамочка, честное слово, постараюсь! Но ты должна мне помогать. Я ведь часто видела, как папа прикладывал палец к устам, глядя на тебя ласково, но строго, после чего ты всегда поджимала губы и выходила из комнаты. Таким образом он напоминал тебе о необходимости сдерживаться? – мягко спросила Джо.

– Да. Я всего лишь раз попросила его помогать мне таким вот образом, и он никогда не забывал об этом, удерживая меня этим жестом и ласковым взглядом от резких и обидных слов.

Джо увидела, как глаза матери наполнились слезами, а губы задрожали. Испугавшись, что наговорила слишком много, девушка встревоженно прошептала:

– Я поступила дурно, наблюдая за тобой, а потом сказав об этом? Я не хотела показаться невежливой. Мне так радостно оттого, что я могу говорить с тобой обо всем, что думаю, и при этом чувствовать себя счастливой.

– Моя дорогая Джо, со своей матерью ты можешь говорить о чем угодно. Я бесконечно счастлива и горда, что мои девочки поверяют мне свои мысли и чувства, зная, как сильно я их люблю.

– А я думала, что заставляю тебя страдать…

– Нет, дорогая. Однако, раз уж мы заговорили об отце, я должна признаться, что сильно скучаю по нему, что многим ему обязана и что должна неустанно работать над собой и оставаться настороже, чтобы его маленькие дочери пребывали в безопасности и дождались его возвращения.

– Тем не менее ты разрешила ему пойти на войну, мама, и не плакала после его ухода, и никогда не жалуешься и не просишь о помощи, – задумчиво протянула Джо, явно пораженная этой мыслью.

– Я отдала все лучшее, что у меня было, своей стране, которую люблю, и не плакала, чтобы ваш отец не увидел моих слез. Какое я имею право жаловаться? Мы оба всего лишь исполнили свой долг и станем от этого только счастливее. А если тебе кажется, что мне не нужна помощь, то это оттого, что у меня есть верный и надежный Друг; Он утешает и поддерживает меня. Дитя мое, горести и искушения в твоей жизни только начинаются, их может быть много, но ты сумеешь преодолеть их, если научишься чувствовать силу и нежность Отца нашего Небесного так же, как и своего земного родителя. Чем сильнее ты будешь любить Его и доверять Ему, тем меньше станешь полагаться на бренную людскую силу и мудрость. Его любовь и забота никогда не иссякнут и не обесценятся, их нельзя отнять. Напротив, они могут стать источником жизненной силы, счастья и умиротворения. Верь в это всем сердцем и обращайся к Господу со своими маленькими тревогами, надеждами, грехами и скорбями так же свободно и бестрепетно, как к собственной матери.

Вместо ответа Джо лишь крепче обняла мать, и в наступившей тишине из ее сердечка вырвалась самая искренняя молитва, которую она когда-либо произносила. Потому что в этот печальный, но счастливый час девушка познала не только угрызения совести и горечь отчаяния, но и сладость самоотречения и самоконтроля, и, направляемая материнской рукой, стала ближе к Другу, дарующему каждому ребенку любовь, которая крепче отцовской и нежнее материнской.

Эми пошевелилась и вздохнула во сне, словно ей не терпелось поскорее загладить свою вину; Джо взглянула на нее с таким выражением, какого раньше у нее на лице еще никогда не отображалось.