— Ты почему бродишь здесь? Ступай… спать, до рассвета еще далеко.

Даллас, веселый и хмельной, сидел у костра в компании одного из его близнецов-охранников и команча, кажется, того самого, чей недобрый взгляд Текс заметил, когда Лунный Олень подсел к нему в палатке вождя. Кажется, им троим было хорошо, и ковбой, нарушивший их круг, ощутил сперва смущение, совсем как когда-то в детстве, когда подслушивал беседы взрослых, и такую же обиду, когда они обнаруживали мальчишку и отсылали его спать к себе в комнату.

Но, по тому, как дрогнули ноздри Ричарда и застыло его лицо, о-Сойер тут же догадался, что от него все еще несет другим течным омегой, и обругал сам себя за то, что не догадался для начала хотя бы ополоснуться у ручья. Неудивительно, что Даллас не желал видеть его в своей компании, покуда запах предательства не выветрится. Но Текс сомневался, что это произойдет до завтрашнего полудня, а поговорить и попросить у истинного прощения, если даже придется вымаливать его на коленях, ему следовало не откладывая. Хорош же он будет, если сейчас развернется и уйдет, как ни в чем не бывало!

— Дик, я искал тебя. Без тебя для меня нет ночи и рассвет тоже не настанет. — сказал он тихо, глядя себе под ноги и сполна ощущая наказание в виде двоих свидетелей своего раскаяния.

Ричард пружинисто поднялся на ноги — как будто и не накачался под завязку сладкой водкой — и учтиво обратился к индейцу:

— Прости, Красная Сова, я закончу сказку в другой раз. Ты сам видишь, что мой муж искал меня повсюду, и предъявляет законные супружеские права.

— Чту обычаи твоего народа, Зовущий Реку, и терпение ваших мужей, — величественно ответил индеец, и если у команчей есть интуитивное понятие о сарказме, можно было не сомневаться: это он.

— Пойдем, — тихо сказал Декс, крепко взял младшего мужа за локоть и вывел из ярко освещенного пространства под защиту ночных сумерек.

Удалившись на достаточное расстояние от сторожевой зоны, но не дойдя до хижин, альфа остановился, достал из кармана фляжку, отпил немного и передал Тексу:

— Глотни, если хочешь. — и, пока ковбой решал, хочет ли он сделать глоток, Черный Декс спокойно и холодно поинтересовался:

— У вас с Лунным Оленем что-то пошло не так? Вижу, ты разочарован.

Текс взял фляжку, покрутил ее в руках, по-прежнему не имея смелости взглянуть Дексу в глаза, и, решив, что хуже уже не будет, приложился к узкому горлышку. Обжигающее пойло ударило в нос, он прижал к нему пальцы и, зажмурившись, тряхнул головой. От спокойствия альфаэро веяло могильным холодом, и Сойер мельком подумал, что брань и даже побои принял бы с большим облегчением, чем его подчеркнутую отстраненность.

Однако, вопрос повис между ними тонкой паутинкой надежды на лучшее, и требовал честного ответа.

— Да с ним все с самого начала не так… Вернее, он-то ни при чем. Это я… я был неправ, сделал неверный выбор. И сожалею теперь о нем. — Текс на мгновение вскинул на Ричарда глаза, но их окружала такая темнота, что вряд ли альфа сумел разглядеть в них ту боль, которую теперь испытывал неверный и наказанный за легкомыслие супруг.

Он протянул Далласу фляжку и замер, ожидая приговора.

Темная половина души Черного Декса торжествовала при виде разочарованного изменника, чувствуя, как медовый соблазн обернулся тошнотворной липкой сладостью, а горделивая спесь альфы — растерянностью и стыдом омеги… Благая же часть была полна сочувствия к посрамленному любовнику, обманутому в своих надеждах на незабываемое блаженство.

Ричард Даллас хорошо помнил буйные юношеские годы: как тяжело переживалось постельное фиаско, какой муторной тоской наполнялась душа после соития с кем-то, кто очень старался, но так и не сумел стать большим, чем доступное тело.

Проще всего — и, наверное, правильнее — было бы крепко обнять мужа, прижать к тяжело бьющемуся сердцу, покрыть поцелуями его несчастное, опрокинутое лицо и вырвать из собственного сердца обиду, как докучливый сорняк. Если бы только не приторный запах чужой течки, яркий, явственный, назойливый — казалось, Текс насквозь пропитан омежьим секретом Лунного Оленя, и мед с розами проступает наружу сквозь поры. От этого тошнило и хотелось убивать.

Ричард прежде не замечал за собой подобной щепетильности, он спокойно ложился в постель с Тони, еще не остывшим после предыдущего клиента, в бытность того новоорлеанской шлюхой, да и со всеми прочими любовниками не разнюхивал оттенков, поскольку был равнодушен к их верности. С Тексом, как всегда, все оказалось по-другому… сложнее, больнее, трепетнее… пора бы ему уже привыкнуть к этому.

— Текс… — выдохнул Ричард и сжал резко заболевший лоб. — Ох, Текс… Никогда не сожалей о сделанном выборе. Верный, неверный, хороший, плохой — все это пустые слова. У каждого выбора есть последствия и цена. Важно лишь, что ты выбираешь и решаешь сам, а не оставляешь это кому-то другому… или не обвиняешь его, что тебе не дали выбора. Если кто сегодня и ошибся, так это я. Я думал, что ничего не почувствую, если ты ляжешь в постель с другим, но я ошибся. Мне и думать об этом невыносимо, не то что смотреть… или вдыхать…

Он отвернулся и, закрыв лицо руками, пробормотал:

— Уйди, Текс, уйди… ложись спать… Оставь меня одного! Я должен как-то справиться с последствиями своего выбора. Уйди, у меня нет сил слышать эту медовую вонь!..

— последствия и цена… не обвиняешь его, что тебе не дали выбора… — эти слова, сказанные Ричардом, могли бы пролить свет истины на причины всего случившегося сегодня с ними. Но Текс был слишком поражен тем, что Даллас не стал упрекать или обвинять его в измене, а вместо того заговорил о собственной ошибке и ее ужасных для них обоих последствиях.

Пусть его ошибкой было дать Тексу принять решение за них обоих, но ошибкой самого Текса было поддаться соблазну и тем самым пребольно ранить любимого в самую душу. И он, дурак, еще вообразил себе, что истинному будет приятно участвовать в том, что иначе как грязным блудом и не назовешь!

Теперь Декс справедливо отсылал его прочь от себя, честно признаваясь в том, как ему отвратителен поступок мужа и запах измены, пятнающий его честь. Но в ноги ковбоя будто бы вцепились высунувшиеся из-под земли пальцы покойника-Тони, чей голос тем временем визжал ему в самое ухо:

«Не вздумай бросать его с этим бременем наедине! Отвечай уже за то, что сотворил!»

— Не уйду. Прости. Никто другой мне не нужен. Теперь мой выбор оставаться с тобой всегда. В болезни и в здравии, в горе и в радости… — он шагнул к фигуре мужа, скорбно застывшей памятником собственной ошибке, и его руки бережно опустились на его напряженные плечи. — и я готов принять его последствия прямо сейчас…

Декс дрогнул, но не стал разыгрывать королеву драмы и не отстранился; нащупал в темноте ладонь мужа и прижал ее к своему пылающему лбу, чтобы успокоить лихорадочное биение пульса.

Текс решился и первый обнял его, он ответил на объятие, потом они обнялись еще крепче и простояли так несколько минут, смешав дыхание и слушая биение сердец друг друга.

— Сними рубашку, — потребовал Декс и, не дожидаясь, пока ковбой сделает это, принялся сам срывать с него ни в чем неповинный предмет одежды. Ткань трещала, и пуговицы, вырванные с мясом, сыпались в стороны, как пули.

Вскоре Текс остался с обнаженным торсом и, тяжело дыша, выжидательно смотрел на мужа — в его позе и выражении лица не было ни намека на страх или слабость, только мягкая покорность, готовность принять что угодно, хоть поцелуй, хоть удар ножом.

Он был прекрасен… настолько прекрасен, что низ живота у альфы немедленно напрягся, член налился горячей тяжестью, и все было бы просто и чудесно, если бы не запах меда и роз, все еще текущий по коже ковбоя, и еще не до конца смытый ароматом кофе и лимона.

— Черт тебя подери, Текс Сойер а-Даллас, что ты творишь со мной! — наполовину простонал, наполовину прорычал Ричард и толкнул ковбоя в направлении хижин.

— Пошли! И молись, чтобы у Падающего Дождя в типи нашлись нужные травы и камни…