– Зачем? Ты что, правда собираешься тут жить?

– А почему нет?

Из полутемной комнаты Лилиан смотрела в темнеющий за окнами сад, прочерченный серым гравием дорожек. Моря не видно.

– Да ладно, Клерфэ! – сказала она. – Разве что когда тебе шестьдесят пять стукнет! Не раньше. Заслуженный отдых от трудов в Тулузе. Тогда, если охота, и заживешь здесь жизнью почтенного французского рантье, с воскресным обедом в «Отель де Пари» и последующим визитом в казино.

– Тут сад большой, а дом можно расширить, – как ни в чем не бывало продолжал рассуждать Клерфэ. – И деньги найдутся. «Тысяча миль» расщедрилась на призовые. Да и в Монако на гонке, надеюсь, я еще подзаработаю. Почему, по-твоему, здесь жить невозможно? Где вообще ты хотела бы жить?

– Не знаю, Клерфэ.

– Да не может такого быть! Хотя бы приблизительно?

– Я правда не знаю, – пролепетала Лилиан растерянно. – Нигде. Хотеть где-то жить – значит, хотеть где-то умереть.

– Но зимой климат здесь во сто раз лучше, чем в Париже.

– Зимой, – повторила Лилиан, и прозвучало это как Сириус, Стикс, вечность.

– Да зима скоро уже – оглянуться не успеешь. Если с ремонтом хотим управиться, начинать сейчас надо.

Лилиан испуганно оглядывала голые стены. А ведь это уже не первый такой разговор, пронеслось в голове. «Да не хочу я сидеть здесь взаперти!»

– Разве ты не должен уже зимой начать работу в Тулузе? – спросила она.

– Одно другому не мешает. Перво-наперво я хочу поселить тебя там, где для тебя климат благоприятный.

«Да что мне климат!» – с досадой подумала Лилиан и, уже почти в отчаянии, все-таки сказала:

– Самый благоприятный климат в санатории.

Клерфэ вскинул на нее глаза:

– Тебе нужно обратно в санаторий?

Она молчала.

– Ты хочешь обратно в санаторий? – снова спросил он.

– Что мне тебе ответить? Разве я не здесь?

– Ты с врачом говорила? Вообще была у врача – после санатория?

– Мне незачем обращаться к врачу.

Он смотрел на нее недоверчиво.

– Пойдем к врачу вместе. Я разыщу для тебя лучшего специалиста во Франции, к нему и пойдем.

Лилиан ничего не ответила. Только этого не хватало, думала она. Клерфэ и до этого уже несколько раз ее насчет врача спрашивал, но вполне довольствовался ее скупыми ответами, мол, да, была, и в дальнейшие подробности не вникал. Сейчас все иначе. И все это навалилось на нее разом – врач, дом, любовь, забота и все прочие ненужные словеса, которые для нее давно не существуют и только делают еще более мучительным путь к смерти. Если и дальше так пойдет, то он, чего доброго, захочет упечь ее в больницу.

За окном вдруг пронзительно запела какая-то птаха.

– Давай выйдем на воздух, – предложил Клерфэ. – Согласен, этот пестрый канделябр с электрическими лампочками – ужасная безвкусица. Но все это можно переделать.

В саду вечерний сумрак уже льнул к лепнине настенных орнаментов. Лилиан вздохнула всей грудью. Вырвалась!

– Вся суть в том, Лилиан, – сказал Клерфэ, – что ты не хочешь со мной жить. Я же вижу.

– Но я ведь живу с тобой, – оторопело возразила она.

– Да, живешь, но так, словно завтра тебя тут не будет. Словно ты вот-вот уедешь.

– Но разве тебе не хотелось жить именно так?

– Может быть, но теперь не хочется. А тебе не хотелось жить со мной по-другому?

– Нет, – тихо проговорила она. – Но и ни с кем другим, Клерфэ.

– Но почему?

С трудом сдерживая гнев, она молчала. К чему эти дурацкие расспросы?

– Мы уже столько раз об этом говорили, – наконец сказала она. – Зачем снова?

– Но отношения-то могут меняться. Неужто любовь настолько презренная штука?

Лилиан покачала головой. Он смотрел на нее:

– Никогда в жизни я ничего подобного не желал для себя, Лилиан. А теперь вот хочу. Хочу быть с тобой.

– Но ты и так со мной!

– Не совсем. Недостаточно.

«Он хочет связать меня и посадить под замок, – думала она, – и еще кичится этим, гордится женитьбой, заботой, любовью, и, может, даже так оно и есть. Но как же он не поймет: все, чем он так гордится, только относит меня от него все дальше?» Она уже с лютой ненавистью смотрела на эту маленькую виллу, на дорожки эти гравиевые. Для того ли она сбежала, спустилась с гор, чтобы кончить свои дни вот здесь? Здесь или в Тулузе, или в Бершии? Куда подевался азарт приключения? Куда Клерфэ подевался? Почему его будто подменили? Почему они оба не посмеются над всем вот этим? Что тогда вообще им останется в жизни?

– Мы могли бы по крайней мере попробовать, – сказал Клерфэ. – А не получится, продадим дом.

«У меня уже нет времени пробовать что-то, – думала Лилиан. – Нет времени на эксперименты с домашним уютом и счастьем семейного очага. Мне же от этого только горше. Прочь, скорее прочь отсюда! У меня даже на все эти разговоры нет времени. Ведь я проходила все это, и в лучшем варианте, там, наверху, в санатории, и с Борисом, но и оттуда сбежала!»

И вдруг, разом, она успокоилась. Еще не зная даже, что предпринять, она саму мысль о возможном бегстве приняла мгновенно и с облегчением. Она не страшится несчастья, слишком долго она с ним, в нем прожила, она не страшится и счастья, как столь многие, мнящие, будто счастья ищут, – но она страшится заточения в тюрьме заурядности.

Вечером над морем начался фейерверк. Воздух был чист, ясное, высокое небо сливалось на горизонте с линией моря, и чудилось, будто ракеты, взмывая ввысь неведомо откуда, улетают тоже куда-то в бесконечность, проваливаясь за краем земли в бездонную пустоту, где кончаются границы, рубежи и вообще всякое пространство. Лилиан припомнила, когда в последний раз смотрела фейерверк. Да, в «Горной хижине», вечером накануне побега. Может, она и сейчас снова готовится к бегству? «Похоже, все судьбоносные решения в моей жизни сопровождаются салютом, – усмехнулась она про себя. – А может, и все случившееся со мною не более чем промельк шутих? Огни фейерферка, уже начавшие угасать и превращаться в прах и пепел?» Она оглянулась вокруг. «Нет-нет, – подумала со страхом, – еще не сейчас! Разве огонь, угасая, не дает последней, отчаянно-ослепительной вспышки, именно для нее приберегая всю оставшуюся ярость?»

– Мы с тобой еще не играли, – сказал Клерфэ. – Ты когда-нибудь пытала счастья? Я имею в виду – в игорном доме?

– Никогда.

– Тогда обязательно надо попробовать. У новичка счастливая рука, увидишь, ты выиграешь. Поехали прямо сейчас? Или ты устала? Третий час ночи.

– Так это уже утро! Какая усталость!

Под покровом светлеющей ночи ехали медленно.

– Наконец-то тепло, – вздохнула Лилиан.

– Можем тут остаться, пока и в Париж лето не придет.

Она прильнула к нему:

– Ах, Клерфэ, почему люди не живут вечно? Не ведая смерти?

Он обнял ее за плечи:

– Действительно, почему? Почему мы стареем? Нет бы жить, словно тебе всегда тридцать, а потом сразу восемьдесят и скоропостижная смерть?

Она рассмеялась:

– Мне-то еще далеко до тридцати.

– И то правда, – согласился Клерфэ, убирая руку. – Все время забываю. Почему-то кажется, будто ты за эти три месяца лет на пять стала старше, до того ты изменилась. На пять лет красивее. И на все десять неотразимей.

Сначала они играли в больших залах. Потом, когда те мало-помалу опустели, перешли в камерные, где лимиты выше. И тут Клерфэ начало везти. Сначала он играл в «тридцать и сорок», потом перешел к столу с рулеткой, где игра шла по самым высоким ставкам.

– Стой у меня за спиной, – попросил он Лилиан. – Ты приносишь счастье.

Клерфэ ставил на двенадцать, двадцать два и на девятку. И постепенно проигрывал, пока фишек у него не осталось только на одну максимальную ставку. Он поставил на «красное», и выпало «красное». Отложив половину выигрыша, он остальное снова поставил на «красное». «Красное» выиграло снова. Теперь он ставил на красное только максимум. Красное выпало еще дважды. Фишки громоздились перед Клерфэ уже горой. Остальные игроки в зале начали на него оглядываться. Пустых мест за столом вдруг не осталось. Лилиан завидела и Фиолу, тот тоже шел к их столу. Он улыбнулся ей и поставил на «черное». Выпало снова «красное». В следующей игре бокс на «черное» был уже облеплен максимальными ставками со всех сторон, а вокруг их стола игроки толпились в три ряда. Против Клерфэ ставили почти все. И только костлявая старуха в вечернем синем платье поставила вместе с ним на «красное».