М а н д е р с.   Я имею в виду людей настолько независимых и влиятельных, что к их мнению нельзя не прислушиваться.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Из таких кое-кто может, пожалуй, возмутиться…

М а н д е р с.   Вот видите! А в городе у нас таких множество. Взять хотя бы моих собратьев… И действительно, истолковать страховку, будто ни вы, ни я не верим в благое Провидение, очень просто.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Но вы-то сами, дорогой господин пастор, вы ведь в глубине души тоже считаете…

М а н д е р с.   Я – да, я считаю. Но это не поможет нам избежать превратных и ненужных толкований. Кои легко и незаметно нанесут вред приюту.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Что ж, коли тут есть опасность…

М а н д е р с.   Признаюсь, я не могу совершенно не думать о сложном – вернее сказать, щекотливом – положении, в коем рискую оказаться. В высших кругах города пристально следят за начинанием с приютом. Ведь отчасти он строился, чтобы помочь городу решить проблемы неимущих, благодаря ему городские расходы на призрение бедных ощутимо сократятся. Но поскольку я был вашим советником и вел все практические дела, то приходится опасаться, что в первую голову строгие ревнители обрушатся на меня.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Нет, вам не стоит подвергать себя такому риску.

М а н д е р с.   Уж не говоря о неизбежных нападках на меня в определенных газетах и журналах…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Дорогой пастор Мандерс, не продолжайте, это очень веский резон.

М а н д е р с.   То есть вы решили ничего не страховать?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, оставим все как есть.

М а н д е р с   (откидывается на стуле). Но если все же случится беда? Никогда ведь не знаешь… Вы сможете возместить урон?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Нет, не смогу. Это я сразу говорю.

М а н д е р с.   Угу. Но тогда, госпожа Алвинг, мы берем на себя очень серьезную ответственность.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   То есть вам кажется, у нас есть выбор?

М а н д е р с.   Э-э… нет. В том-то и дело, что нет. Нам нельзя возбуждать кривотолки и ни в коем случае нельзя задевать чувства паствы.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Во всяком случае, вы как пастор не можете себе этого позволить.

М а н д е р с.   К тому же я искренне полагаю, что с приютом мы можем всецело рассчитывать на особое благословение и покровительство свыше.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Будем на это уповать, пастор Мандерс.

М а н д е р с.   Стало быть, оставляем все как есть?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да, конечно, оставляем.

М а н д е р с.   Хорошо. Как желаете. (Что-то отмечает в бумагах.) Не страхуем, да?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Удивительно, что вы завели этот разговор сегодня…

М а н д е р с.   Я давно собирался спросить вас…

Г о с п о ж а   А л в и н г.   …а вчера на стройке едва не вспыхнул пожар.

М а н д е р с.   Да что вы!

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Пустяки. Отчего-то начала тлеть стружка в столярной мастерской.

М а н д е р с.   Это где Энгстранд работает?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да. Говорят, он вообще неосторожен со спичками.

М а н д е р с.   Он совсем замучен, не успевает отбиваться от забот и соблазнов… Но все же с Божьей помощью старается жить непорочно, как я слыхал.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Да? А кто так говорит?

М а н д е р с.   Он сам меня заверил. К тому же он хороший работник.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   О да. Пока не напьется…

М а н д е р с.   Прискорбная слабость! Хоть зачастую он вынужден выпивать, просто чтобы заглушить боль в ноге, так он говорит. Последний раз, когда приезжал в город, он глубоко меня растрогал. Пришел поблагодарить, что я устроил ему эту работу у вас и он теперь подле своей Регины.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Видятся они нечасто.

М а н д е р с.   Он разговаривает с ней каждый день. Это я от него знаю.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Ну… возможно.

М а н д е р с.   Он и сам хорошо понимает, как нужен ему рядом человек, способный удержать его от подступающих соблазнов. Признаюсь, меня трогает, что Якоб Энгстранд сам приходит расписаться в своей беспомощности, винит себя и кается, что слаб. Когда мы беседовали последний раз… Госпожа Алвинг, послушайте меня, если заполучить домой Регину для него жизненная необходимость…

Г о с п о ж а   А л в и н г   (резко вставая). Регину?!

М а н д е р с.   …то вам не стоит противодействовать.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Тут я определенно против. К тому же я рассчитываю на Регину в смысле приюта.

М а н д е р с.   Он ей отец, не забывайте все же.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Не рассказывайте мне, каким он был отцом. Нет, с моего согласия она в его дом не вернется.

М а н д е р с   (вставая). Сударыня, прошу, не принимайте это так близко к сердцу. Прискорбно, конечно, что вы не благоволите плотнику Энгстранду. Вы будто испугались…

Г о с п о ж а   А л в и н г   (тише). Неважно. Я взяла Регину к себе, у меня она и останется. (Прислушивается.) Тише, пастор Мандерс, не будем об этом сейчас. (Словно бы озаряется радостью изнутри.) Слышите, Освальд спускается по лестнице. Я могу думать только о нем одном.

О с в а л ь д   в легком пальто, со шляпой в руке, куря трубку, входит в левую дверь.

О с в а л ь д   (замирает в дверях). Прошу прощения – я думал, вы в конторе. (Подходя ближе.) День добрый, господин пастор.

М а н д е р с   (уставившись на него). О! Поразительно!

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Что скажете, господин пастор?

М а н д е р с.   Я скажу… скажу… Неужто это действительно?..

О с в а л ь д.   Да, господин пастор, перед вами действительно блудный сын.

М а н д е р с.   Дорогой юный друг, но…

О с в а л ь д.   Все же вернувшийся домой.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Освальд намекает, что в свое время вы всячески противились его желанию стать художником.

М а н д е р с.   Многие шаги в глазах людей кажутся сомнительными, а потом, однако… (Жмет Освальду руку.) Добро пожаловать, дорогой Освальд! Я могу все же называть вас по имени, верно?

О с в а л ь д.   А как еще вам меня называть?

М а н д е р с.   Хорошо. И должен вот еще что сказать, мой дорогой Освальд… Не подумайте, что я порицаю вообще всех художников. Нет, я полагаю, многие сохраняют душевную чистоту и в таком кругу.

О с в а л ь д.   Будем надеяться.

Г о с п о ж а   А л в и н г   (сияя от удовольствия). Я знаю одного, кто не поддался порче ни изнутри, ни снаружи. Только взгляните на него, господин пастор.

О с в а л ь д   (расхаживая по комнате). Ладно, ладно, мама. Оставим это.

М а н д е р с.   Отчего же – что есть, то есть, тут не поспоришь. Вы ведь уже достаточно известны. В газетах частенько о вас пишут, всегда благосклонно. Впрочем, в последнее время вас как будто подзабыли.

О с в а л ь д   (издали, стоя рядом с цветами). Я в последнее время меньше пишу.

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Художникам тоже иногда отдых требуется.

М а н д е р с.   Это я вполне понимаю: перед большой работой надо собраться с силами.

О с в а л ь д.   Да. Мама, мы скоро будем обедать?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Через полчасика. Аппетит у него, однако ж, отменный, слава Богу.

М а н д е р с.   Как и пристрастие к табаку.

О с в а л ь д.   Да, нашел вот наверху отцовскую трубку и…

М а н д е р с.   Вот оно что!

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Что именно?

М а н д е р с.   Когда Освальд вошел, я прямо как живого увидел его отца.

О с в а л ь д.   Правда?

Г о с п о ж а   А л в и н г.   Что вы такое говорите? Освальд весь в меня.

М а н д е р с.   Да, но изгиб рта, особенно когда он курит, точно как у Алвинга. И губы тоже.