Мистера Винси все это ошарашило еще больше. Слова мистера Харта о неминуемом аресте мистера Бессела отчасти его утешили и тем самым несколько притормозили умственный разброд. Но всякий новый поворот событий продолжал нагромождать настоящую кучу дикостей, уже непосильную для разумного восприятия. Мистер Винси задавался вопросом, уж не сыграла ли с ним его память гротескную шутку, возможно ли вообще все то, что недавно произошло, и после полудня он вновь разыскал мистера Харта, дабы облегчить бремя, нестерпимо давившее на его душу. Он застал мистера Харта за разговором с хорошо известным частным детективом, но поскольку этот джентльмен в расследовании дела ничуть не продвинулся, то и нам незачем вдаваться в подробности этой беседы.
Усиленные поиски мистера Бессела продолжались весь день и всю ночь, но никакого результата не дали. И весь день мистера Винси не покидало подсознательное убеждение, что мистер Бессел жаждет его внимания, и всю ночь ему неотступно снился его коллега с лицом, искаженным мукой и залитым слезами. И рядом с Бесселом в этом сновидении неизменно являлись другие, смутно различимые, однако злобные лица – судя по всему, лица преследователей.
На следующий день, в воскресенье, мистеру Винси вспомнились удивительные рассказы о миссис Баллок – медиуме: она, будучи впервые в Лондоне, начинала тогда вызывать всеобщий интерес, и он решил обратиться к ней за консультацией. Миссис Баллок остановилась в доме широко известного исследователя – доктора Уилсона Пейджета, и мистер Винси, хотя до того с ним незнакомый, немедля к нему отправился с намерением воззвать о помощи. Но стоило ему только упомянуть имя Бессела, как доктор Пейджет его перебил:
– Вчера вечером, уже очень поздно, мы получили сообщение.
Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с грифельной доской, на которой значились слова, начертанные хотя и дрожащей рукой, но, несомненно, почерком мистера Бессела!
– Как у вас это оказалось? – изумился мистер Винси. – Вы хотите сказать, что…
– Мы получили это вчера вечером, – подтвердил доктор Пейджет.
Постоянно прерываемый мистером Винси, он пустился в объяснения, каким образом возникли эти строчки. Во время сеансов миссис Баллок впадает в транс, глаза у нее закатываются далеко за веки, а тело цепенеет. Затем она начинает говорить очень быстро, обычно на разные голоса. Тут же ее руки (одна или обе) приходят в движение и при наличии доски с грифелем принимаются писать на ней сообщения, никак не связанные с потоком устной речи. Многие даже считают ее более выдающимся медиумом, чем знаменитая миссис Пайпер. Теперь перед мистером Винси лежало одно из таких сообщений, написанное левой рукой миссис Баллок: «Джордж Бессел… опыт… Бейкер-стрит… помогите… изнемогаю». Примечательно, что ни доктор Пейджет, ни два других его сотрудника ничего не знали об исчезновении мистера Бессела. Эта новость появилась только в вечерних выпусках субботних газетах, и они отложили полученное послание в сторону наряду со многими другими, записанными миссис Баллок, столь же бессвязными и загадочными.
Выслушав рассказ мистера Винси, доктор Пейджет тотчас энергично ухватился за ключ, который помог бы найти мистера Бессела. Вряд ли имеет смысл подробно описывать меры, предпринятые им совместно с мистером Винси; достаточно сказать, что ключ оказался действенным и поиски дали результат именно благодаря ему.
Мистера Бессела нашли на дне одинокого ствола шахты, которая обвалилась и была заброшена в начале работ по проведению новой электрической железнодорожной линии близ станции Бейкер-стрит. У него были сломаны рука, нога и два ребра. Строительную площадку ограждал временный забор около двадцати футов высотой, и чтобы угодить в эту шахту, мистеру Бесселу, немолодому человеку плотного сложения, пришлось преодолеть эту преграду, что выглядело маловероятным. Одежда мистера Бессела была насквозь пропитана рапсовым маслом, помятая жестянка лежала рядом с ним, но пламя, к счастью, при падении потухло. Признаки безумия совершенно исчезли, однако мистер Бессел чудовищно ослаб – и при виде своих спасителей истерически разрыдался.
Из-за плачевного состояния его жилища мистера Бессела поместили в дом доктора Хаттона на Аппер-Бейкер-стрит. Лечили больного обезболивающими и успокоительными средствами; все, что могло напомнить ему о недавно пережитом кризисе, тщательно устранялось. Но на второй день пациент сам выразил желание поведать свою историю.
С тех пор мистер Бессел неоднократно повторял этот рассказ (среди его слушателей был и я), варьируя отдельные детали, как обычно, когда повествуют о действительно пережитом; впрочем, никаких противоречий – даже в мелочах – он не допускал. Суть происшедшего, по его словам, состояла в следующем.
Для лучшего уяснения случившегося с мистером Бесселом необходимо вернуться к эксперименту, проделанному им в сотрудничестве с мистером Винси. Как помнит читатель, первые попытки мистера Бессела выйти из плотской оболочки успеха не принесли. Однако всякий раз он стремился сосредоточить на этом всю силу воли – «желал этого всеми фибрами души», как он выразился. Наконец, когда надежды уже почти иссякли, цель была достигнута. Мистер Бессел утверждает, что он, оставаясь живым, и вправду усилием воли покинул тело и перешел в иное, запредельное, пространство или состояние.
Высвобождение, по его словам, было мгновенным. «Я продолжал сидеть на месте, крепко зажмурив глаза и вцепившись в ручки кресла, всячески стараясь сосредоточиться мыслями на Винси, как вдруг ощутил себя вне своего тела: я увидел его со стороны, но сам внутри его не находился; руки ослабли, голова поникла на грудь».
Ничто не могло поколебать мистера Бессела в уверенности, что он освободился от плоти. Новый опыт он описывает совершенно невозмутимым, деловым тоном. Он ощутил себя неосязаемым: этого он ожидал, хотя и не предвидел, что необычайно раздастся вширь (так, во всяком случае, ему представлялось). «Я сделался громадным облаком – если допустимо такое сравнение, – прикрепленным к своему телу. Поначалу мне казалось, будто я обрел большую часть себя, тогда как сознательное мозговое «я» составляло лишь малую его частицу. Я увидел – очень ярко и отчетливо – Олбани, Пиккадилли, Риджент-стрит, а также интерьеры домов в крошечном масштабе, словно наблюдал за миниатюрным городом с воздушного шара. Плывущие мимо клубы дыма постоянно застилали эту картину, но первое время меня это занимало не слишком. Самое поразительное, чему я не устаю поражаться до сих пор, заключается в том, что я предельно ясно различал не только улицы, но и внутренность домов; видел человечков – мужчин и женщин, следил, как они обедают и беседуют у себя дома, играют в бильярд, выпивают в ресторанах, отелях и забитых до отказа увеселительных заведениях. Все это походило на то, что творится внутри улья, изготовленного из прозрачного стекла».
Именно этими словами мистер Бессел поведал свою историю, которую я в точности занес на бумагу. Начисто забыв о мистере Винси, он продолжал созерцать открывшуюся перед ним панораму. Он признал, что, движимый любопытством, спустился пониже и эфемерной теперь рукой попытался коснуться прохожего на Виго-стрит. Ничего не вышло, хотя его палец вроде бы проткнул человека насквозь. Что-то помешало ему притронуться к прохожему, но что конкретно – описать мистер Бессел затруднился. Препятствие он уподобил листу стекла.
«Ощущение мое, – продолжал он, – походило, вероятно, на ощущение котенка, который впервые пробует ударить лапкой по своему отражению в зеркале». Всякий раз, когда я слушал рассказ мистера Бессела, он неизменно прибегал к этому сравнению. Впрочем, оно было не совсем точным, поскольку, как читатель вскоре убедится, существовали и способы преодолеть непроницаемую в целом препону, позволяющие прорваться сквозь барьер обратно и вновь вернуться в наш материальный мир. Передать все эти беспрецедентные явления языком повседневного опыта, разумеется, в высшей степени затруднительно.
Превыше всего мистера Бессела огорошило накрывшее его полнейшее безмолвие, каковому он не переставал дивиться: в новом мире он очутился в стране, где царила нерушимая тишина.
