– Боже милостивый! – воскликнул я. – Это опять ты?

– Да, – ответил он. – Я пришел сказать, что мне очень жаль погибшей рукописи. Беда: целый день работы коту под хвост.

– Полностью согласен, – холодно отозвался я. – Впрочем, ты запоздал с соболезнованиями. Чтобы я поверил в твое раскаяние, тебе следовало бы уйти и больше никогда не попадаться мне на глаза.

– Я доказал его иначе, – проговорил он, – правда-правда. У меня, знаешь ли, тоже есть совесть, хотя, честно говоря, я ею нечасто пользуюсь. Но в этот раз, когда я обдумал, что произошло, голосок внутри меня шепнул: «Поступай, как знаешь, старина, с этим человеком, беси его и выпихивай хоть до посинения, но работу его не трогай. Этой работой он добывает себе кусок хлеба…»

– Да, – прервал я его, – а после сказанного мною на пароходе – о том, что я с тобой сделаю, когда мы будем на равных, тебе хочется, чтобы я пожил подольше. Прекрасно тебя понимаю. Любому станет страшно при мысли о жалкой участи, которая тебя ждет, когда мой дух возьмется за дело. А ведь я уже его тренирую.

– Эх ты, жалкий смертный! Да от тебя смех берет! Нашел чем меня напугать! А что мешает мне тоже взяться за тренировки? Тренироваться можно и вдвоем – да хоть бы и втроем. Еще немного, и я пожалею, что постарался тебе помочь в этой истории с рукописью.

Меня охватило смутное предчувствие новой беды.

– Что? – нервно спросил я.

– Я говорю, я уже раскаиваюсь, что постарался тебе помочь в истории с рукописью. Признаюсь, сочинение – особенно стихов – для меня адский труд, и мне жалко себя: столько труда потратил, чтобы написать материал взамен размокшего, а в ответ одна черная неблагодарность.

– Не понимаю, – встревожился я. – О чем это ты?

– Я написал и отослал в газеты, где тебя печатают, полдюжины стихов и рассказов.

– Какое же это имеет отношение ко мне?

– Большое. Тебе поступит гонорар. Я подписал их твоей фамилией.

– Т… ты… ты… ты… что сделал? – завопил я.

– Подписал их твоей фамилией. Самое длинное – сонет «Углепогрузчику». Думаю, на целых шесть журнальных страниц, не меньше…

– Идиот! – крикнул я. – В сонете не бывает больше четырнадцати строк!

– Ну как же, бывает, – спокойно возразил призрак. – В том твоем сонете – больше четырех сотен. Еще я написал катрен «О Бессмертии», длиной три страницы – без ложной скромности, в жизни не читал ничего забавней. Отправил в «Уикли Методист».

– Боже, Боже, Боже! – простонал я. – Катрен на три страницы!

– Да. – Призрак преспокойно закурил одну из своих чертовых сигар. – А вся слава достанется тебе.

В моей душе вспыхнул луч надежды, и я зашелся смехом.

– Они поймут, что рукопись не моя. В редакции «Уикли Методист» знают мой почерк.

– Это точно. – И призрак обратил в прах все мои надежды. – Вот поэтому я позаботился узнать, какой ты пользуешься машинкой. Мой катрен отпечатан на машинке той же фирмы.

– Но письмо – сопроводительное письмо к рукописи? – ввернул я.

– Ну, с этим совсем просто. Я отпечатал его на той же машинке, на тонкой бумаге и в конце скопировал на просвет твою подпись. Все будет хорошо, дружище. Никто ничего не заподозрит.

Бросив взгляд на призрачные часы, извлеченные из призрачного кармашка, мой недруг исчез, а я остался наедине с горем, подобного которому не знал всю свою жизнь. Из-за призрака я потерпел крах как член общества, как лектор, а во время морской поездки просто как человек со здравым умом, а теперь он нацелился в самую уязвимую точку – мои литературные амбиции. Я не мог успокоиться, пока не прочитал тот самый «трехстраничный» катрен «О Бессмертии». Зная своего недруга как пошляка, я не сомневался: под моим именем появился опус, за который мне, даже в самом безразличном и беззаботном настроении, будет невыносимо стыдно. Утешало лишь одно: и его стихи, и машинопись, и скопированный им автограф так же призрачны, как он сам, и соответственно так же недоступны глазу большинства окружающих. Вскоре, однако, я убедился в тщетности этой надежды; на следующее утро мне на дом принесли дюжину пакетов от лучших «потребителей» моей продукции с сентиментальной писаниной этого… этого… Ладно, ни в одном языке не найдется пристойного слова для его обозначения. Чтобы подобрать подходящий к случаю эпитет, мне пришлось бы изучить арийский язык – ну, или Киплинга. Все подробности, все мелкие детали говорили о том, что внутри возвращенных пакетов находятся плоды моего творчества. В верхнем углу конвертов были обозначены мои фамилия и адрес. Почерк ничем не отличался от моего, хотя я в жизни не делал этих надписей. Толстенные рукописи, судя по виду, были набраны на моей пишущей машинке и снабжены подписями, которые я не отличил бы от своей.

А сами сочинения!

Но «сочинения» – не то слово… Собственно, этому безобразию просто нет названия, даже самый примитивный, изобилующий непристойностями язык тут бессилен. И каждый пакет сопровождало письмо из редакции периодического издания, куда был послан рассказ или стих. Мне настоятельно советовали на время воздержаться от работы, а в одном случае даже пройти лечение в институте Кили!

Я тут же сел и написал соответствующим издателям письма с подробным объяснением происшедшего – и все они вернулись невскрытыми; адресаты, как правило, сообщали, что уделят время просмотру не ранее, чем через год, когда я хорошенько отдохну, а редактор «Уикли Методист», с которым у меня сложились самые приятельские отношения, не поленился отправить моему брату телеграмму с советом обеспечить мне надежный присмотр. В своем сердечном, хотя и неуместном, участии он дошел до того, что тиснул частное объявление, сводившееся примерно к следующему: «С прискорбием должен сообщить читателям, что один из наших лучших авторов, мистер Такой-то (то есть я), вследствие внезапной и тяжелой болезни, вызванной нервным истощением, лишен возможности выходить из дома». Засим следовал обзор моих литературных заслуг, в котором явственно опознавался заготовленный заранее некролог.

Пока я со слезами на глазах читал этот некролог, голос за спиной, с характерным для кокни выговором, произнес:

– Выпих номер пять!

Призрак заливисто засмеялся, а я со всей силы швырнул в него чернильницу, единственным результатом чего стали испорченные обои.

Испорченные обои, не говоря уже о потере средств к существованию, – на пятом выпихе мое терпение кончилось. С трудом взяв себя в руки, я надел шляпу и кинулся на телеграфную станцию, чтобы отправить Питерсу послание с пометкой «срочно».

«Бога ради, нужен твой экзорцизм. Немедленно доводи его до совершенства и вези сюда, – гласила телеграмма. – Ответ оплач.»

Ответ Питерса, скорый и крайне дурашливый, не добавил мне спокойствия.

«Не знаю, с чего мне оплакивать ответ, но нужно так нужно. Обещаю оплакать. Но о чем плач? О твоем здравом рассудке?» – телеграфировал он. Посылать такую телеграмму человеку, попавшему в затруднительное положение, – настоящая низость, и я вовек не простил бы Питерса, если бы он к тому же не оплатил свое послание. Я взъярился и готов был изругать его на все корки, но неугомонный призрак явился снова и отвлек меня.

– Ну, что ты обо мне думаешь? – Призрак преспокойно устроился на моей оттоманке. – Выпих что надо, а? – Он обратил внимание на кляксу на обоях. – Новое слово в декоре. Тебе бы устроиться на работу в обойную фирму. Дать тебе правильную мишень и побольше чернил – и будет из клякс такая картина, что куда там любому мастеру.

Я сделал вид, что его не замечаю, и мы немного помолчали, а затем он снова заговорил:

– Не в духе, а? Я тебя не осуждаю. Ничто так не травит душу, как бессильный гнев. Говорят, некоторые от него даже лопаются. Мне и раньше случалось доводить людей до ручки – опыт есть. Как-то один парень нанял мой кеб сроком на час. Катались по всему Лондону, потом остановились у таможни; он зашел внутрь, я ждал снаружи. Ждал-ждал, но так и не дождался. Понятное дело, парень улизнул через черный ход. Ловкий фокус, меня провели за нос, но только до поры до времени; сделавшись призраком, я начал донимать его на регентский манер. Я отыскал ловкача через три года после своей кончины, и до последнего дня мой призрачный кеб его преследовал. Пойдет в церковь – моя упряжка прямиком за ним, по центральному проходу. Явится к девице с визитом – кеб тут же, в гостиной, лошади ржут-заливаются, копытом бьют. Понятно, другие не видели ни меня, ни лошадей, ни кеба, но он-то видел – и божечки, как же он на стенку лез! Злобой наливался, а сделать ничего не мог и под конец лопнул, как мыльный пузырь! Ухохотаться можно. Лошади, и те смеялись.