И это выражение на лице Тоона…

Не тогда – позднее. После того, как Тоон приказал никому ни о чем не говорить, считая, что и среди пилотов могут найтись предатели, и велел ему отправляться в постель, словно ничего не случилось. И он пошел. Будучи навеселе, он, видимо, среагировал на мгновение позднее, чем нужно: на него накинулись, прижали к носу пропитанную чем-то тряпку и держали, пока он сопротивлялся. Но не дышать он не мог, а потому вдохнул ядовитые пары в изрядном количестве.

Его проволокли по коридору – ноги в носках скользили по плиткам пола – двое человек, по одному с каждой стороны. Они направились в один из ангаров, и кто-то из этих двоих подошел к кнопкам лифта, а он видел лишь пол, словно сквозь туман, и был не в силах поднять голову. Но от человека справа пахло цветами.

Где-то наверху со скрежетом открылись створки двери. Он услышал, как воет ветер в темноте. Его потащили к лифту.

Он напрягся, сумел повернуться, вцепился Тоону в воротник и увидел его лицо – испуганное, с расширенными от ужаса глазами. Человек слева ухватил его за другую руку, но он вывернулся, освободился от хватки Тоона – и увидел пистолет в кобуре подполковника.

Он выхватил пистолет. Вспоминалось ясно: он тогда закричал и бросился прочь, но упал, затем попытался выстрелить, но ничего не вышло. В дальнем конце ангара мелькали огни. «Он не заряжен, не заряжен!» – кричал Тоон, обращаясь к другим. Люди посмотрели в дальний конец ангара. На дорожке стояли самолеты, и кто-то кричал, что запрещено открывать двери по ночам, если внутри горит свет.

Он не видел, кто это сделал. Удар кувалдой по голове, а потом – белый стул.

За освещенными окнами валил снег.

Он наблюдал за снегопадом до рассвета, все вспоминая и вспоминая.

– Талиба, передайте, пожалуйста, капитану Саазу Инсилу, что я должен срочно его увидеть. Пожалуйста, пошлите сообщение в мою эскадрилью.

– Непременно. Но сначала лекарства.

Он взял ее за руку.

– Нет, Талиба. Сначала позвоните в эскадрилью. – Он подмигнул ей. – Пожалуйста, сделайте это для меня.

Сестра покачала головой.

– Вот ведь упрямец, – сказала она и направилась в коридор.

– Ну что, Инсил придет?

– Он в увольнении, – сказала Талиба, беря его медицинскую карту, чтобы проверить, какие лекарства нужно давать.

– Черт!

Сааз ничего не говорил ему про увольнение.

– Ну-ну, капитан, – сказала она, встряхивая бутылочку.

– Талиба, тогда полиция. Позвоните в военную полицию. Сейчас же. Это очень важно.

– Сначала лекарства, капитан.

– Хорошо. Но обещайте сделать это, как только я приму лекарства.

– Обещаю. Откройте рот пошире.

– А-а-а-а…

Черт бы подрал Сааза с его увольнением. Черт бы подрал его дважды за то, что он вообще не обмолвился об этом. А Тоон – ну и крепкие нервы! – пришел его навестить, проверить, помнит он или нет.

А что случилось бы, если бы он помнил?

Он снова нащупал ножницы под подушкой. Те никуда не делись – холодные и острые.

– Я сказала им, что дело срочное, и они ответили, что уже едут, – сказала Талиба, входя в палату, на сей раз без стула, и посмотрела на окна: снаружи по-прежнему бушевала метель. – А я должна дать вам кое-что, чтобы вы не уснули. Они хотят, чтобы вы были во всеоружии.

– Я и так во всеоружии. Я и так не сплю.

– Ну-ну, не шумите. И примите-ка вот это.

Пришлось принять.

Он уснул, сжимая ножницы под подушкой, а белизна за окном все наступала и наступала и наконец, путем дискретного осмоса, стала слой за слоем проникать через стекло, сама собой устремилась в его голову, начала медленно вращаться на орбите вокруг него, соединилась с белым тором бинтов, растворила и развязала их, а остатки поместила в угол комнаты, где собрались белые стулья – они что-то бормотали, потом, сговорившись, стали медленно надвигаться на его голову, окружая ее все плотнее и плотнее, кружась в дурацком танце наподобие снежинок, убыстряя темп по мере приближения к нему, и в конце концов стали повязкой, холодной и плотной повязкой на его горячечной голове, после чего нашли обработанную рану, проникли сквозь кожу и кости черепа и с кристаллическим хрустом, холодные, вонзились в мозг.

Талиба открыла двери палаты и впустила офицеров.

– Вы уверены, что он вырубился?

– Я дала ему двойную дозу. Если не вырубился, то, значит, мертв.

– Но пульс есть. Проверьте его руки.

– Хорошо… Ух ты! Нет, вы только посмотрите!

– Ух ты!

– Это моя вина. А я-то думала, куда они делись. Прошу прощения.

– Вы все отлично сделали, детка. А теперь вам лучше уйти. Спасибо. Эту услугу не забудут.

– Хорошо…

– Что?

– Это… это случится быстро? Прежде чем он проснется?

– Конечно. Ну да, конечно. Он даже не узнает. Ничего не почувствует.

…И вот он проснулся на холодном снегу, пробудился от того, что леденящий взрыв внутри его вырвался на поверхность, – проник сквозь его поры и с воем вылетел наружу.

Он проснулся, зная, что умирает. От метели уже онемела половина лица. Одна рука застряла в утрамбованном снегу под его телом. Он все еще был в госпитальной пижаме. Холод был не холодом, а какой-то оглушающей болью, вгрызавшейся в него со всех сторон.

Он поднял голову и оглянулся. Ровные снежные наносы высотой два-три метра в слабеньком – возможно, рассветном – мерцании. Снегопад немного стих, но еще не закончился. В последний раз, когда он слышал метеосообщение, было минус десять, но из-за леденящего ветра казалось, что воздух намного, намного холоднее. Болело все – голова, руки, ноги, гениталии.

Его разбудил холод. Видимо, так. И через короткое время, иначе он был бы уже мертв. Наверно, они просто бросили его. Знать бы, в какую сторону они пошли, – и направиться вслед за ними…

Он попытался пошевелиться, но не смог. Он испустил внутренний крик, чтобы собрать свою волю в кулак – такой крепкий, как никогда прежде… но удалось только перевернуться и сесть.

Это усилие далось ему с невероятным трудом: пришлось выкинуть руки назад, чтобы опереться на них и не упасть. Он почувствовал, как обе руки вмерзают в снег. Нет, он никогда не сможет подняться.

«Талиба…» – подумал он, но ветер тут же унес эту мысль.

Забудь Талибу. Ты умираешь. Есть вещи поважнее.

Он стал всматриваться в молочные глубины метели, которая обволакивала его со всех сторон, – снежинки, торопливые, собравшиеся в плотную массу, напоминали мягкие звездочки. И если сперва в его лицо вонзались миллионы горячих иголок, то теперь оно стало неметь.

Проделать такой долгий путь только для того, чтобы умереть на этой чужой войне. Каким глупым все это казалось сейчас. Закалве, Элетиомель, Стаберинде; Ливуета, Даркенс. Эти имена пролетели перед ним, унесенные в никуда пронзительным воющим ветром. Он почувствовал, как его лицо сморщивается, как холод проникает сквозь кожу и глазницы в язык, зубы и кости.

Он выдернул руку из снега у себя за спиной. Холод уже обезболил ладонь, с которой слезла кожа. Он распахнул пижамную куртку – пуговицы полетели прочь, – подставляя холодному ветру маленький складчатый шрам над самым сердцем. Опершись рукой на лед позади себя, он закинул голову, так, словно от холода свело суставы. «Даркенс…» – прошептал он в кипящий холод метели.

Он увидел женщину: та неторопливо шла к нему сквозь метель.

Женщина ступала по утрамбованному снегу. На ней были высокие черные сапожки, длинное пальто с черными меховыми манжетами и воротником, маленькая шляпка. Шея и лицо были открыты, как и ладони. Лицо удлиненное, овальное; темные глаза глубоко посажены. Женщина легко подошла к нему – метель за ее спиной словно расступалась. Казалось, вместе с женщиной приблизилось еще что-то; казалось, от незнакомки исходит тепло, которое он ощущал обращенными к ней частями своего тела.