Ефросинья. Достаточно ли зол?
Репнин. Мстить хочет.
Ефросинья. Надежен ли?
Репнин. До денег жаден. Ловок и увертлив.
Ефросинья. Здесь он?
Репнин. Вон – стоит.
Оболенский(боярам). В храм пресвятой богородицы нас никого, ближних, не пустили. Не хочет царь Иван с нами молиться богу. Не достойны! С кем же он обедню стоит? Сам-третей: он, царица да – тьфу! – третий с ним – поганый татарин, касимовский царенок, Симеон Бекбулатович…
Среди бояр смущение, ропот: «Несбыточно это… Небывало…»
Оболенский. У него на Воздвиженке на дворе стоят два десять кобылиц дойных. Симеон Бекбулатович кобылье молоко пьет и жеребячье мясо ест, а царь – его крестный отец – жалует его нам на бесчестье.
Перезвон колоколов. Люди снимают шапки, крестятся.
Басманов(народу). Царь и государь Иван Васильевич вышел!
На переднем плане – безмолвная сцена: Ефросинья и Репнин проходят мимо человека в кожаных узких штанах, в широкой бархатной куртке, в плоской шапочке с пером. Репнин кивает Ефросинье на человека, она улыбается ему, немец понимающе подмигивает и приоткрывает полу куртки, под которой у него спрятаны лук и стрела. Ефросинья роняет кошель. Немец быстро поднимает Мимо проходит Василий блаженный.
Василий(Ефросинье). Копеечку дай, дай, добрая.
Ефросинья. Нету, нету, нету ничего.
Василий. Все отдала, милостивая?
Репнин. У царя проси копеечку, ну – пошел, пошел… (Толкнул его.)
Василий. Пожалели бояре копеечки… Ох, ох!
В толпе ропот: «Не трогайте, не трогайте блаженного». Особенно громко зашумели мужики.
Мужик. Эх, боярин-ста, ты нашего не замай…
Первый ремесленник. Зачем толкаешь блаженного, ай разуму нет!
Первый купец. Иди к нам, Васенька.
Второй купец. На, божий человек, поешь просвирочку.
Василий(идет, взмахивая руками). Кыш, кыш, кыш. На куполах-то вороны, кыш! На крышах-то вороны, на деревьях-то вороны. Кыш! От вороньих крыл свету не видно… Кыш! Кыш!
На Лобное место всходит Василий Грязной. Он в черном кафтане, в черной шапке, к поясу привязана метла. Положив руку на рукоять сабли, оглядывает толпу.
Грязной. Московские люди, государь хочет с вами говорить.
Сейчас же у подножья Лобного места становятся с бердышами[193] Михаил Темрюкович, Темкин, Суворов и другие.
К ним Басманов подводит юношу лет восемнадцати, также одетого в черное.
Басманов. Не робей, становись с ними. Грязной. Кого привел? Басманов. Царь велел ему стоять. Грязной. Кто таков?
Басманов. Борис, окольничего Федора Годунова сын.[194]
Грязной. Пусть стоит.
На Лобное место всходит Иван. Толпа затихает. Позади него Грязной и Симеон Бекбулатович – толстый, круглолицый, без бороды, с висячими усами, в парчовой золотой шубе, высоком колпаке с лисьей опушкой. Иван кланяется на три стороны.
Иван. Прощайте, прощайте, прощайте!
Толпа разом вздохнула и затихла. На Лобное место вскарабкался Василий блаженный и сел пригорюнясь.
Жития нам в Москве более не стало… Сколь ни грозил я и ни вразумлял, враги мои, недоброхоты людские, – князья и бояре мои, и окольничие, и все приказные люди, а с ними вкупе епископы и попы, держа за собой поместья и вотчины великие да жалованье государское получая к тому же, обо мне, государе, о государстве нашем, обо всем православном христианстве радеть не захотели… От недругов, с кем ныне ведем войну, государство оборонять не хотят… Ищут расхищения казны. Мучительства ищут всем добрым христианам. Попирают благочестие душ своих ради сребролюбия, ради сладости мира сего, мимотекущего. А захочу я кого казнить, – милые мои! Да крик-та, да шум-та! Епископы да попы, сложась с боярами да с князьями, начнут печаловаться о воре-то. Уж я для них – лев-кровоядец, я для них – дьявол злопыхающий… Твердыня адова – им самодержавное государство наше… Хотят жить по-старому, – каждому сидеть на своей вотчине, с войском своим, как при татарском иге, да друг у друга уезды оттягивать… Разума нет у них и ответа нет перед землей русской… Государству нашему враги суть, ибо, согласись мы жить по старине, и Литва, и Польша, и немцы орденские, и крымские татары, и султан кинулись бы на нас черезо все украины, разорвали бы тело наше, души наши погубили… Того хотят князья и бояре, чтобы погибло царство русское… Увы! Рассвирепела совесть моя. С князьями и боярами и наперсниками их жить в согласии более не можем. С великой жалостью сердца надумали мы оставить Москву и поехать куда-нибудь поселиться опричь.[195]
Опять вздох в толпе, плач и опять тишина.
Василий. Так, так, батюшка, так, так…
Иван. Хотим жить по-новому, на своих уделах[196] и думать и скорбеть о государстве нашем опричь земщины.[197] Вам, гости именитые, купцы посадские, и слобожане, и все христианство города Москвы и деревень московских, сомнения в том на меня никакого не держать. Гнева и опалы на вас у меня никакой нет.
Крики: «Горе нам! Горе нам! Останься! Останься!»
На расхищение вас не отдам и от рук сильных людей вас избавлю.
Мужик. Батюшка, не тужи, надо будет, – мы подможем.
Третий купец. Ты, государь, только спроси, а уж мы дадим…
Иван(кланяется налево – боярам). Не люб я вам. Хочу рубища вашего али еще чего худого? Припала мне охота есть вас, кровь вашу пить? Так, что ли? Прощайте. А как вам, князьям и боярам, без царя жить не мочно, жалую вам царя. (Дернул за руку и вытащил вперед себя Симеона Бекбулатова.) Вот вам царь всея земщины.[198](Кланяется ему.) Жалую тебя, государь Симеон Бекбулатович, князьями и боярами моими, уделами и уездами ихними и градом Москвой.
Симеон Бекбулатович, сопя и вращая глазами, поправляет на голове высокий колпак. Бояре пятятся, закрываются руками, ахают, начинают кричать: «Бес, бес».
Оболенский. Черт в него вошел, черт!
Репнин. Государь головой занемог!
Ефросинья. Царица его зельем опоила!
Иван. Отходите от меня, изменники, в земщину. (Берет у Грязного метлу.) А мы идем опричь, не щадя отца и матери, брата и сестры, не щадя рода своего, этой метлой мести изменников и лиходеев с земли русской.
Василий(вдруг поднялся, заслоняя собой Ивана). Не надо, не надо! Не отнимайте дыхания его.
Тишина. Звон стрелы. Пронзительный женский крик.
Купчиха. Убили!
Василий падает, пронзенный стрелой. Иван наклоняется к нему, схватывает его повисшую голову, прижимает к себе и глядит в толпу страшными глазами.
Картина девятая
Палата нового дворца в Александровской слободе. В замерзших окнах – сумрак раннего рассвета. Басманов, поднимая фонарь, вглядывается в лица сидящих на лавке – дьяка В и с к о в а т о г о, дьяка Новосильцева, Юргена Ференсбаха – молодого человека, ливонца, и князя Воротынского.
Басманов. Висковатый – здесь. Новосильцев – здесь. Юрко Ференсбах.
