То была моя вина, что мы так никогда больше и не увидели доктора Джона. Сколько раз я грешил против мягкого, терпеливого и всепрощающего духа Ливи! Я всегда говорил ей, что если она умрет первой, то я до конца жизни буду переполнен угрызениями совести за те слезы, что вынудил ее пролить. И она всегда отвечала, что, если бы мне было суждено уйти из жизни первым, ей никогда не пришлось бы осыпать себя упреками без того, чтобы и меня из-за своих слез любить менее преданно и верно. Мы вели этот разговор снова и снова, и тысячу раз, когда ночь смерти уже спускалась над ней, хотя мы этого не подозревали.

В последнем вышепроцитированном письме я пишу: «Миссис Клеменс так и не перестала сожалеть…» Я думаю, тут было намерение выразить, что это она была стороной, заинтересованной в том, чтобы мы уехали из Англии, не повидав доктора. Это не так. Она побуждала меня, она умоляла меня, она заклинала меня отвезти ее в Эдинбург повидать доктора Джона – но на меня нашло одно из моих дьявольских настроений и я ни в какую не хотел этого делать. Я не хотел этого делать, потому что мне пришлось бы продолжать терпеть услуги турагента вплоть до возвращения в Ливерпуль. Мне тогда казалось, что я его больше не выдержу. Я хотел поскорее взойти на борт парохода и с ним покончить. Каким ребячливым это кажется теперь! И каким жестоким – то, что я отказывался доставить моей жене драгоценную и продолжительную радость лишь потому, что это стоило бы мне маленьких неудобств. Мало знал я в жизни людей подлее, чем я. По счастью, эта сторона моей натуры не так часто выходит на поверхность, и потому я сомневаюсь, чтобы кто-либо из членов моей семьи, кроме жены, когда-либо подозревал, как много во мне этого качества. Полагаю, оно никогда не упускало случая выйти на поверхность, когда была такая возможность, но, как я уже сказал, возможности были столь нечасты, что эта наихудшая часть моего характера никогда не была известна никому, кроме двух человек: миссис Клеменс, которая от нее страдала, и меня, который страдает от воспоминаний о пролитых ею слезах.

Много лет назад миссис Клеменс хранила как диковинки некоторые странные и необычные надписи, которые украшали письма, приходившие ко мне от незнакомцев из отдаленных уголков земли. Одна из таких надписей была творением доктора Джона Брауна, а письмо было, вероятно, первым, что он написал мне после того, как мы вернулись из Европы в августе или сентябре 1874 года. Очевидно, доктор писал наш адрес по памяти, ибо сделал из него забавную путаницу. Надпись на конверте была такой:

И тут обнаруживается факт, почти невероятный, а именно: что нью-йоркская почтовая служба, в которой не содержалось ни одного оплачиваемого идиота, который не мог бы без промедления сказать, для кого письмо и в какой город оно должно быть отправлено, вдруг прислала это письмо в крохотное селение, укрытое в отдаленном уголке обширного штата Нью-Йорк, – и по какой же причине? Потому что это затерянное и никогда прежде не слыханное селение называлось Хартфорд. Письмо из этой деревушки было возвращено в нью-йоркское почтовое ведомство, причем без предложения: «Попробуйте Хартфорд, штат Коннектикут», – хотя почтальон деревушки прекрасно знал, что именно этот Хартфорд был нужен автору письма. Затем нью-йоркская потовая служба вскрыла конверт, добыла оттуда адрес доктора Джона, вложила письмо в новый конверт и отослала назад, в Эдинбург. Доктор Джон потом узнал мой адрес у издателя Мензиса[176] и вновь отправил мне письмо. Он также вложил предыдущий конверт – тот, который пережил приключения, – и его гнев на нашу почтовую систему был подобен ярости ангела. Я полагаю, никогда в жизни не бывал он столь резким и негодующим, как в тот раз. Он сказал, что в Великобритании почтовое ведомство гордится тем, что никакая изобретательность человека по части искажения и утаивания адреса Смита, Джонса или Робинсона не помешает почтовой службе этого человека найти. Затем он набросился на нашу систему, которая явно была придумана для того, чтобы пресечь попытки письма достичь места своего назначения в гуманные сроки.

Доктор Джон в то время был прав в отношении нашего почтового департамента. Но то время длилось недолго. Мне кажется, тогда главой ведомства был министр Ки. Он был новой метлой и некоторое время мел поразительным образом. Он издал некоторые чугунные правила, которые произвели великий хаос в почтовой переписке страны. Ему не приходило в голову (разумные мысли редко приходили ему в голову), что среди нас имеется несколько миллионов людей, которые редко пишут письма, совершенно не разбираются в почтовых правилах и, абсолютно точно, будут совершать оплошности в написании адресов на конвертах везде, где такие ошибки возможны, и что задача правительства – как можно бережнее обойтись с письмами этих простаков и помочь им добраться до места назначения, вместо того чтобы изобретать способы чинить им препоны. Ки внезапно издал несколько тупоумных правил; одно из них состояло в том, что письмо должно направляться в место, указанное на конверте, и попытка найти нужного человека на этом должна заканчиваться. Человека нельзя искать. Если его не оказалось в означенном месте, письмо должно быть возвращено отправителю. В случае с письмом доктора Джона почтовая служба имела широкий набор указаний. Письмо должно идти в Хартфорд. Этот Хартфорд должен быть близ Бостона, он также должен находиться в штате Нью-Йорк. Оно пошло в тот Хартфорд, который находился дальше всего от Бостона, но выполнило требование находиться в штате Нью-Йорк – и потерпело поражение.

Другое правило, введенное Ки, состояло в том, что надписи на конверте не могут заканчиваться просто словом «Филадельфия» – или «Чикаго», или «Сан-Франциско», или «Бостон», или «Нью-Йорк». В любом случае надо добавлять слово «штат», а не то отправляйтесь в отдел невостребованных писем. Кроме того, вы не могли написать «Нью-Йорк, штат Н.-Й.», а должны были добавить к первому Нью-Йорку слово «Сити», а иначе письмо отправлялось в отдел невостребованных писем.