Но в это утро все было иначе. В это утро все одеяния оказались похожи друг на друга: простые и лишенные цвета. «Плэйерс» были одеты так, как они всегда одеваются, разве что у них на головах были приличествующие церемонии цилиндры. Да, по-своему похороны Джона Мэлона были не менее впечатляющи, чем похороны императрицы. Не было разницы между Джоном Мэлоном и императрицей, кроме разве искусственных различий, изобретенных и установленных глупой ребяческой суетностью человека. Императрица и Джон были абсолютно равны в своих важнейших составляющих – в сердечной доброте и безупречной жизни. Оба проплыли мимо наблюдателей в своих гробах славными, почтенными, уважаемыми, оба проследовали одной дорогой от церкви, направляясь в одном и том же направлении – к чистилищу, дабы – согласно католической доктрине – быть переведенными оттуда в лучший мир либо остаться там, в зависимости от тех контрибуций, которые внесут их друзья, – наличностью или в виде молитв. В своей замечательной речи священник рассказал нам о месте назначения Джона и тех условиях, на которых он мог бы продолжить свое путешествие либо остаться в чистилище. Джон был беден, его друзья бедны. Императрица была богата, ее друзья богаты. Перспективы Джона Мэлона нехороши, и я горько сокрушаюсь об этом.

Возможно, я заблуждаюсь, говоря, что присутствовал только на двух католических похоронах. Думаю, я присутствовал на одном в Виргиния-Сити, штат Невада, лет сорок назад – или, может, это было в Эсмеральде, на границе с Калифорнией, – но если это случилось, воспоминание об этом едва ли можно сказать, что существует, – такое оно расплывчатое. Я и впрямь присутствовал там на одних или двух похоронах – может, на дюжине: на похоронах головорезов, которые старались очистить общество путем истребления других головорезов – и в самом деле совершали это очищение, хотя и не в соответствии с той программой, которую наметили для своей миссии.

А также я присутствовал на нескольких похоронах лиц, которые пали на дуэлях, – и, пожалуй, тот, кого я помогал транспортировать, был дуэлянт. Но разве стала бы католическая церковь хоронить дуэлянта? Разве навлечение на себя собственной смерти не является, по сути, самоубийством? Разве по этой причине не должны были ему отказать в христианском погребении? Что ж, я не помню, как именно там обстояло дело, но, думаю, то был дуэлянт.

В те давние дни дуэли внезапно вошли в моду на новой Территории Невада, и к 1864 году все рвались испытать себя в новом виде спорта главным образом по той причине, что человек не мог всецело себя уважать, пока не убил либо не покалечил кого-нибудь на дуэли или не был убит либо покалечен сам.

В то время я два года служил у мистера Гудмана редактором в городской газете под названием «Виргиния-Сити энтерпрайз». Мне было двадцать девять лет. Я был честолюбив в нескольких отношениях, но полностью избегал соблазна этой конкретной мании. У меня не было желания драться на дуэли и не было намерения никакую дуэль спровоцировать. Я не чувствовал себя респектабельным, но у меня имелось определенное удовлетворение от ощущения безопасности. Мне было стыдно за себя, остальным сотрудникам было стыдно за меня, но я довольно неплохо держался, несмотря ни на что. Я давно привык себя стыдиться – за то или за другое, – поэтому мне было не в новинку пребывать в таком состоянии. Я переносил это очень хорошо. В штате сотрудников был Планкетт, в штате был Р.М. Даггет. Соперничающей газетой была «Виргиния юнион». Ее редактором в течение какого-то времени был Том Фитч, прозванный сладкоречивым оратором из Висконсина – это было место, откуда он приехал. Он употреблял свое красноречие в редакционных колонках «Юнион», и мистер Гудман вызвал его на дуэль и оформил пулей. Я помню радость сотрудников, когда вызов Гудмана был принят Фитчем. Мы в тот вечер работали допоздна и превозносили Джо Гудмана. Ему было всего двадцать четыре года, ему не хватало мудрости, которую имеет человек в двадцать девять, и он был настолько же рад стать участником дуэли, насколько я был рад, что не оказался на его месте. Своим секундантом он выбрал майора Грейвза (это имя неточно, но довольно похоже; я не помню, как точно звали майора). Грейвз пришел, чтобы проинструктировать Джо в искусстве поединка. Он служил майором под началом Уокера, «сероглазого избранника судьбы», и сражался на протяжении всей той знаменательной флибустьерской кампании в Центральной Америке[112]. Этот факт характеризует майора. Сказать, что человек служил майором под командованием Уокера и вышел из этого побоища пожалованным его похвалой, означает сказать, что майор был не просто храбрецом, но что он был храбр в высочайшей степени. Все бойцы Уокера были таковы. Я близко знавал семью Гиллис. Отец тоже воевал под началом Уокера, и вместе с ним – один из сыновей. Они участвовали в памятной битве и держались до последнего против превосходящих сил противника, как и все люди Уокера. Сын погиб на глазах у отца. Отец получил пулю в глаз. Старик – ибо он уже был стариком в то время – носил очки, и пуля вместе с одним стеклом прошла внутрь черепа и там осталась. Впоследствии, когда я столовался в доме старика в Сан-Франциско, всякий раз, когда он, бывало, разволнуется, я видел, как он роняет слезы и вместе с ними – то самое стекло, что выглядело бесконечно трогательным. Удивительно, как стекло может множиться при подходящем случае. Стекло было все разбито и испорчено, поэтому не имело рыночной ценности, но с течением времени он источил достаточно влаги, чтобы открыть магазин очков. Были у него и другие сыновья: Стив, Джордж и Джим – совсем молодые ребята, просто мальчишки, которые хотели участвовать в экспедиции Уокера, поскольку обладали неустрашимым духом своего отца. Но Уокер категорически отказался их взять, сказав, что это серьезная экспедиция и там не место детям.

Майор Грейвз представлял собой внушительную личность: с величественной, полной достоинства фигурой и выправкой, по натуре и воспитанию он был обходителен, вежлив, любезен, обаятелен и обладал тем качеством, которое, думаю, встречалось мне только еще в одном человеке – Бобе Хоуланде, – таинственным свойством, которое гнездится в глазах, и когда эти глаза предостерегающе обращены к отдельному человеку или целому отряду, этого достаточно. Человек, обладающий таким взглядом, не нуждается в том, чтобы носить оружие, он может двинуться на вооруженного головореза, сокрушить его взглядом и взять в плен, не сказав ни единого слова. Я видел, как однажды так сделал Боб Хоуланд: хрупкого сложения, беззлобный, приветливый, воспитанный, добродушный – не человек, а скелетик с нежными голубыми глазами, которые завоевывали ваше сердце, когда улыбались вам или когда леденели и его замораживали, смотря по ситуации.

Майор поставил Джо по стойке «смирно», поставил Стива Гиллиса в пятнадцати шагах, велел Джо повернуться к Стиву правым боком, взвел курок своего морского шестизарядного револьвера – этого изумительного оружия – и направил его вертикально вниз у ноги, сказав, что именно таково должно быть правильное положение оружия, что та манера, которая обычно применялась в Виргиния-Сити (то есть когда пистолет направлен вертикально в воздух, а затем медленно опускается, нацеливаясь в противника), в корне неверна. При слове «раз» вы должны поднять пистолет, медленно и твердо, до нужного уровня на теле человека, которого желаете заставить осознать свой проступок. Затем, после паузы произносятся слова: «два, три – огонь – стоп!». При слове «стоп» вы можете стрелять – но не раньше. Вы можете подождать сколько вам угодно после этого слова. Затем, когда стреляете, вы можете двигаться вперед, продолжая стрелять в свое удовольствие, – если можете извлекать из этого удовольствие. А тем временем ваш противник, если его правильно проинструктировали и если он, к собственному удовольствию, остался в живых, двигается на вас и стреляет – и всегда вероятно, что дело кончится большими или меньшими неприятностями.