– Мистер Твичелл, я могу сказать вам вот что. А вы уж судите сами. Со времен младенчества, мистер Твичелл, мне приходилось спать близ своей матери, с открытой между нами дверью, потому что я всегда был подвержен самым ужасным ночным кошмарам, и, когда они наваливались, моей матери приходилось вскакивать с постели и успокаивать, и утешать, и утихомиривать меня. Понимаете, мистер Твичелл, с самой колыбели, когда бы меня ни охватывали эти приступы кошмаров, я всегда выкрикивал: «Мама, мама, мама». Теперь же я восклицаю: «Мэри-Энн, Мэри-Энн, Мэри-Энн».

Таким образом, молодые люди поженились. Они переехали на Запад, и мы ничего больше не знаем об этом романе.

Пятнадцать-четырнадцать лет назад День памяти погибших по температуре оказался больше похож не на 30 мая, а на 4 июля. Твичелл был оратором на торжествах. Он забросил огромную толпу солдат – ветеранов Гражданской войны на час в самую большую церковь Хартфорда, где они скорбели и изнемогали от жары. Затем они вышли оттуда и присоединились к процессии других привядших старых солдат, которые просачивались наружу из других церквей. Все вместе они промаршировали в клубах пыли на кладбище, где стали разносить флаги и цветы – крохотный флажок и маленькую корзинку цветов на каждую солдатскую могилу. Это занятие все продолжалось, и продолжалось, и продолжалось. Все дышали пылью – ибо больше там нечем было дышать, – по всем струился пот, все устали и хотели, чтобы это побыстрее закончилось. Наконец осталась только одна корзинка цветов, только одна могила еще не была украшена. Запальчивый маленький майор, чье терпение иссякло, выкрикивал:

– Капрал Генри Джонс, рота С, Четырнадцатый Коннектикутский пехотный…

Ответа нет. Никто, похоже, не знал, где похоронен этот капрал.

Майор возвысил голос на пару градусов:

– Капрал Генри Джонс, рота С, Четырнадцатый Коннектикутский пехотный! Кто-нибудь знает, где этот человек похоронен?

Ответа нет. Один, два, три раза выкрикивал он, все больше и больше теряя терпение:

– Капрал Генри ДЖОНС! Рота С! Четырнадцатый Коннектикутский пехотный. КТО-НИБУДЬ знает, где этот человек похоронен?

Ответа нет. Тогда он шмякнул корзинку с цветами на землю и сказал Твичеллу:

– Приступайте к завершению.

Толпа сгрудилась вокруг Твичелла с непокрытыми головами; молчание и торжественность момента нарушались только подавляемым чиханием, поскольку эти люди были окутаны плотным облаком пыли. Выждав паузу, Твичелл начал волнующую молитву, стараясь сделать ее краткой, дабы учесть потребности момента. Посреди нее он на миг умолк. Барабанщик решил, что все уже закончилось, и выпустил свое «раб-даб-даб», – и маленький майор загремел: «Отставить барабан!» Твичелл сделал еще одну попытку. Он благополучно добрался почти до последнего слова, когда кто-то наступил на собаку и собака так взвыла от боли, что было слышно за границей. Майор воскликнул:

– Черт бы подрал эту собаку!

И Твичелл отозвался:

– Аминь.

То есть он произнес это как концовку своей молитвы, но оно пришлось так точно в нужный момент, что как будто бы охватывало также и реплику майора, поэтому тот почувствовал себя весьма польщенным и поблагодарил бывшего капеллана.

Вернемся к тем школьникам шестидесятилетней давности. Мне вспоминается Мэри Миллер. Она не была моей первой любовью, но мне кажется, она была первой, которая оставила меня с разбитым сердцем. Я влюбился в нее, когда ей было восемнадцать лет, а мне девять, но она пренебрегла мной и я понял, что мир холоден и неприветлив. Прежде я этой его низкой температуры не замечал. Уверен, чувствовал я себя таким же несчастным, каким может быть взрослый человек. Но думаю, что эта скорбь не осталась со мной надолго. Насколько я помню, вскоре я переключил свое обожание на Артимисию Бриггс, которая была годом старше Мэри Миллер. Когда я открыл ей свою страсть, она не стала надо мной издеваться. Она не стала поднимать меня на смех. Она была очень добра и нежна по отношению ко мне. Но она тоже была тверда, и сказала, что не хочет, чтобы ей докучали дети.

И была еще Мэри Лейси. Мы учились в одной школе, но в разных классах по причине ее пожилого возраста. Она была довольно горячей, решительной, независимой, непокорной и считалась неисправимой. Но все это оказалось ошибкой. Выйдя замуж, она сразу же остепенилась и стала во всех отношениях образцовой матроной и столь же уважаемой, как всякая матрона в городке. Четыре года назад она была еще жива и пребывала замужем уже пятьдесят лет.

Джимми Макдэниел был еще одним моим однокашником. Мы были примерно одного возраста. Его отец держал кондитерскую лавку, и пареньку завидовали больше всех в городе – после Тома Блэнкеншипа («Гека Финна»), – ибо, хотя мы никогда не видели, как он ест конфеты, тем не менее предполагали, что именно такова была его обычная диета. Он притворялся, что никогда их не ест и что ему на них наплевать, потому что в них нет ничего запретного – добра этого много, и он может есть его сколько захочет, – однако косвенные улики указывали, что он презирал конфеты, только чтобы пустить пыль в глаза, потому что у него были самые плохие зубы в городе. Насколько я помню, он был первым человеческим существом, которому я рассказал юмористическую историю. Она была о Джиме Вулфе и кошках, и я поведал ему эту байку наутро после памятного эпизода. Я думал, у него от смеха вывалятся остатки зубов. Никогда прежде не был я так горд и счастлив, и редко бывал так горд и счастлив после. Я видел его четыре года назад, когда был в тех краях. Он работал в мастерской по производству сигар. Он носил фартук, который ниспадал до колен, и бороду почти вполовину этой длины, но, несмотря на это, мне оказалось не трудно его узнать. Он уже пятьдесят четыре года был женат. У него было много детей, внуков и правнуков – тем не менее мальчик, которому я рассказывал кошачью историю, когда мы были неоперившимися птенцами, все еще присутствовал в этом жизнерадостном маленьком старичке.

Артимисия Бриггс вышла замуж довольно скоро после того, как отказала мне. Ее мужем стал каменщик Ричмонд, который в мои ранние годы был моим методистским учителем в воскресной школе, и у него было одно отличительное свойство, которому я завидовал: когда-то он ударил себе молотком по большому пальцу, и в результате ноготь так и остался вывернутым, искривленным, изогнутым и заостренным, как клюв у попугая. Полагаю, сейчас я не счел бы этот ноготь украшением, но тогда он имел для меня очарование и большую ценность, потому что ни у кого больше в городе такого не было. Он был очень доброжелательным и деликатным учителем воскресной школы, терпеливым и сострадательным, поэтому был любимцем у нас, маленьких ребят. В той школе имели хождение узкие продолговатые синие билеты из картона с напечатанными на них стихами из Священного Писания, и вы могли получить такой синий билет, продекламировав два стиха. Продекламировав пять стихов, вы получали три синих билета и могли обменять их у книжного шкафа на возможность взять книгу на неделю. Я в течение двух лет то и дело находился под духовной опекой мистера Ричмонда, и он никогда не был со мной суров. Я всегда декламировал одни и те же пять стихов каждое воскресенье. Он всегда был удовлетворен моим выступлением. Никогда он, казалось, не замечал, что это были те же самые пять неразумных дев[166], о которых он выслушивал примерно каждое воскресенье, месяцами. Я всегда получал свои билетики и обменивал их на книгу. То были довольно скучные книжки, потому что в целом книжном шкафу не было ни одного скверного мальчишки. Там сплошь были пай-мальчики и пай-девочки, тоскливо неинтересные, но они были лучшей компанией, чем никакая, и я с удовольствием пребывал в их обществе и не одобрял их.