— Я потеряла ключ! — поясняет Мэри. — Тебя не было вчера, а я не знала, как открыть дверь.

— Ты была пьяна, — он осуждающе качает головой. — У тебя находятся деньги на выпивку, но ты не платишь за комнату! Я говорил с Маккарти, и он сказал, что ты задолжала. Он не вышвыривает тебя только потому, что уверен: ты принесешь ему деньги. Я думаю, ты ему нравишься. Можешь переспать с ним, он тебя еще ненадолго оставит! Это же единственный способ, которым ты можешь заработать!

Мэри Келли смотрит на него угрюмо. Да, конечно, он прав, она не собирается торговать на улицах, работать на фабрике или убираться в чужих домах. Такая работа не принесет ни денег, ни радости и состарит тебя быстрее любой другой. Мэри Келли хочет жить в свое удовольствие, чего бы это ни стоило.

— Думаешь, безопасно подставляться под первого встречного? Ты можешь нарваться на этого маньяка!

— На Потрошителя? — Она пожимает плечами. Мэри знает, что рискует, но она привыкла рисковать.

Работа на улицах не молодит женщину, но женщина приятно проводит время, а потом отсыпается. Если понадобится, то она переспит и с Джоном Маккарти. В конце концов, одним мужчиной больше, одним меньше — какая разница, а человек, живущий на Дорсет-стрит, не может быть щепетильным.

— Не то место… — заканчивает вслух Мэри Келли.

— Что? — Барнетт непонимающе смотрит на нее.

— Все в порядке, Джозеф. С твоей Мэри все будет хорошо! Позаботься лучше о себе. Где ты собираешься остановиться?

— В пансионе Беллера на Нью-стрит. Если что-то понадобится, найдешь меня там.

— Я не хочу, чтобы ты уходил! — говорит она.

— Послушай, Мэри, я ведь сказал тебе, что уйду, если ты продолжишь отношения с этой женщиной!

— Не знаю, что ты себе вообразил! — Мэри Келли страстно желает примирения, но сейчас, когда он ведет себя так жестко, в ней просыпается бес противоречия.

Тот самый бес, который не позволил ей ужиться ни с кем из ее прежних мужчин.

— Я просто приютила бедную девочку!

— «Девочка» немногим младше тебя, — со смешком замечает на это Барнетт, которого покоробила нежность, с которой были произнесены эти слова.

— Не придирайся! — Мэри злится.

— Я не придираюсь, я просто ухожу! — Джозеф Барнетт перекидывает через руку свое старое пальто, за которым, собственно говоря, и пришел, а потом выкладывает на стол хлеб. — Вот, это тебе.

Дверь за Джозефом закрывается. Мэри по-прежнему сидит на кровати, обхватив колени руками. На ее лице мрачное выражение. Ей кажется, что Джозеф ее предал. С другой стороны, оно и к лучшему — пока они в ссоре, Барнетт не сможет помешать ей решить вопрос с ребенком. А потом они снова помирятся, она сумеет завоевать его расположение, да он и сам захочет вернуться. Мэри в этом уверена.

Они случайно познакомились ночью на Коммершл-стрит восьмого апреля прошлого года. Джозеф угостил ее выпивкой и договорился о встрече на другой день. Он мог стать еще одним случайным клиентом, но вышло иначе. Спустя несколько дней они уже жили вместе, и это продолжалось полтора года. И вот тридцатого октября после ряда размолвок и ссор Барнетт все же решается оставить ее.

Что ж, если они не помирятся, Мэри будет нетрудно найти мужчину. Она все еще хороша собой, у нее все зубы на месте и лицо свежее, как маргаритка. Она могла бы украсить своим присутствием любой дом. Всякий, кто ее знает, скажет, что, когда Мэри Келли трезва — более мирного и кроткого существа не сыскать во всем Лондоне!

У Мэри Келли и до Барнетта бывали постоянные кавалеры. Ее молодость и красота были залогом успеха, и в те времена ей не нужно было бродить по улицам мужчины охотно брали ее на содержание. Один из них — штукатур Флеминг, тезка Барнетта, был готов даже жениться, но Мэри не прельщал ни сам штукатур, ни жизнь домохозяйки. Тем не менее и с ним она время от времени встречалась — так, чтобы Барнетт не узнал. Флеминг помогал ей деньгами — человек добрый и слабый, он тоже любил ее, и это льстило Мэри Келли.

Сама Мэри не любила, пожалуй, никого. Ей нравилось мужское общество, но она никогда ни к кому не испытывала того чувства, что называют любовью. Она питала симпатию, даже нежность — к Барнетту, но только не любовь. И Джозеф Барнетт понял это уже давно.

Она не уверена, что ребенок от него, но он в любом случае будет против аборта, а Мэри Келли со своей стороны никому не позволит превратить свою жизнь в ад. Даже Джозефу Барнетту, славному милому Джо.

В ее комнате нет распятия, стены украшает одна-единственная картинка — плохо отпечатанная репродукция «Жены рыбака» Ван Гога. Мэри Джейн Келли — ирландская католичка — редко бывает в церкви. Она пойдет туда потом, когда все закончится. Если все пройдет хорошо. И Господь ее простит, она верит в это. Так ведь всегда бывает! И, в конце концов, так будет лучше для всех — к чему плодить грешников, как говаривал иногда ее отец, который сам весьма преуспел в этом деле. Мэри Келли чувствует себя грешницей, но она слишком молода, слишком хороша собой, чтобы заводить детей. Беременность изуродует ее тело, а сколько потом времени она будет вынужденно привязана к орущему комку плоти? Она-то знает, как это бывает.

Ее ребенок не будет жить в красивом доме. Все, что она сможет дать ему, — это улица, где он с равным успехом может стать либо честным тружеником, либо вором. И в том, и в другом случае доставаться ему будут крохи, и жизнь его будет жалка и убога. Ни к чему это, ни к чему! Ее охватывает тоскливое предчувствие. Впервые чьей-то жизни предстоит прерваться по ее вине.

Ей кажется, что дело именно в этом. Какое-то время она шмыгает носом, но заплакать не получается. У нее слишком много дел, чтобы тратить время на пустые слезы.

В квартире сверху к ссоре Мэри и Джозефа прислушивалась некая Элизабет Прейтир. В ветхом доме с рассохшимися половицами трудно хранить секреты — при желании Элизабет могла даже заглянуть в комнату соседки через щели в полу. Не стоит осуждать Прейтир — у нее не так уж много развлечений, и она с сожалением вздохнула, когда Барнетт, наконец, хлопнул дверью. Элизабет Прейтир подошла к окну и увидела, как тот уходит по узкому проходу к Дорсет-стрит. Женщина прислушивается к звукам, доносящимся снизу. Мэри, кажется, плачет? Нет, показалось. Прейтир пожимает плечами и забирает с подоконника котенка.

— Диддлз, Диддлз!

Он уже знает свое имя.

«— Добрый день, господа, — на губах знаменитого литератора играет улыбка. — Пять минут назад какой-то мальчишка назвал меня Шерлоком Холмсом!

— Это неудивительно, учитывая заслуженную популярность ваших рассказов. Однако признайте, что далеко не всегда сыщик располагает таким количеством убедительных улик, как это бывает с мистером Холмсом.

— Иногда достаточно всего одной или двух улик, чтобы выстроить логическую цепочку, и именно так работает Шерлок Холмс. Что касается полиции, то, при всем моем искреннем уважении к этим джентльменам, я уверен, что при расследовании преступлений зачастую игнорируются детали, которые не укрылись бы от зоркого глаза.

— То есть вы считаете, что нашей полиции следует взять на вооружение дедуктивный метод?

— Я не хочу давать советы полицейскому управлению, но думаю, что повышенное внимание к подготовке детективов и поощрение наиболее талантливых из них непременно принесут достойные плоды.

— Что вы думаете о Потрошителе, мистер Конан Дойл?

— Мне трудно судить об этом деле, ибо я не располагаю всеми фактами. Я могу сделать одно предположение, исходя из известных мне обстоятельств. Убийца, как мне кажется, вполне мог переодеться в женское платье, чтобы подобраться к своим жертвам. В этом случае никто из них не почувствует угрозы, пока не будет слишком поздно!

— Да, мы знаем, что ваш Шерлок Холмс — мастер переодевания, однако на практике человеку не так-то просто притвориться кем-то другим.

— Для этого нужно всего лишь быть хорошим актером, и почему бы не предположить, что Потрошитель именно таков? Кроме того, на улицах Ист-Энда по ночам стоит кромешная тьма, фонарей мало, и они дают мало света. Из-за холодной погоды женщины надевают на себя много одежды, которая скрадывает фигуру. Если убийца способен к импровизации и использует дамскую шляпу, скрывающую его лицо, он может беспрепятственно пройти по улице и ни один констебль не обратит на него внимания…»